В объятиях русалки

– О, не стоит благодарности, – незнакомка улыбнулась и хотела уйти, однако он остановил ее:

– Подождите! Вы тоже тут отдыхаете?

Женщина присела на камень:

– Я тут живу летом. У меня маленький домик, нечто вроде дачи, который муж оставил мне в наследство. Хотя пляж вашего пансионата платный, я здесь свой человек. Но не думайте, что это безвозмездно. Кстати, я Виола. А вы?

– Леонид.

Он с интересом наблюдал за незнакомкой. Это была высокая стройная блондинка лет тридцати пяти, с длинными ногами, огромными черными глазами, обрамленными длинными ресницами, густыми волнистыми волосами и тонкими чертами лица.

– А вы отдыхаете в «Гавани»? – У нее был красивый низкий голос.

– Да.

– Из Средней полосы?

– Из Приреченска. Как вы догадались?

– По речи. Явно не украинский говор.

Он усмехнулся:

– Наверное. А вы филолог?

– Нет, историк.

Сомов не видел смысла лгать:

– Я капитан полиции.

Она вздрогнула, как от удара:

– Шутите?

– Если зайдете в гости, могу показать удостоверение.

Такой метаморфозы он от нее не ожидал. Женщина побелела, тонкие губы задрожали, ресницы затрепетали, как крылья бабочки. Леонид успел поддержать ее, иначе новая знакомая упала бы с камня.

– Вам плохо?

Опираясь на его руку, она попыталась подняться:

– Спасибо, все нормально.

– Вы так боитесь полиции? – Он уже пожалел, что задал этот вопрос.

– Не в этом дело. Возможно, мне даже надо встретиться с вами и поговорить. Уже несколько лет меня мучает одна вещь.

Сомов рад был помочь:

– Почему бы нам не пообщаться прямо сейчас?

Женщина покачала головой:

– Я пока не готова. И вообще, еще не знаю, стоит ли рассказывать вам об этом. Я должна подумать, – она засуетилась и стала собираться: – Мне пора. Но мы обязательно встретимся. Я найду вас.

– Всегда к вашим услугам.

Уже не шатаясь, она торопливо пошла к лестнице. Он с интересом наблюдал за ней. Опытный глаз оперативника, не первый год работающего в органах, определил: ее что-то гложет. Леонид уже имел дело с такими людьми. Чаще всего это были дамочки с расшатанными из-за одиночества и скуки нервами, которым казалось, что они стали свидетельницами какого-нибудь страшного преступления, так и не раскрытого, и их неспокойная совесть давала о себе знать.