Сокровище падишаха

Это замечали все, и Ахмат в последнее время запретил дочкам помогать матери по дому, взвалив все тяготы быта на беременную жену. Его мать, довольно крепкая старуха, высокая и костистая, по кавказской традиции сидела во дворе, одним глазом приглядывая за детьми, а другим косясь на батраков – русских пленников, и прикрикивала на них низким хрипловатым голосом.

– Чего расселась? – Ахмат, наклонившись, чтобы не удариться о притолоку, зашел в комнату и покосился на женщину. Он не любил, когда она сидела без дела. – Что, обед готов, мать звать?

– Меду хотела поставить, – отозвалась Хурмат, прикладывая руку к сердцу.

Оно билось, как подстреленная птичка. Женщина до смерти боялась супруга, не раз таскавшего ее за волосы по всему дому.

– Так ставь, чего ждешь? Мать кормить надо, – он взглянул в окно. Старуха, будто почувствовав, что ее ждет вкусный обед, поднялась с тахты. Как во всех черкесских семьях, они не садились за один стол, ели по очереди, по старшинству. Сейчас усядется старуха, будет глотать самые вкусные куски, роняя крошки на дорогой ковер и шамкая беззубым ртом.

Потом ее место займет Ахмат, а жене, как всегда, придется доедать то, что останется после них. Хурмат, тяжело вздохнув, попыталась приподняться, но перед глазами поплыли красные круги, и женщина снова опустилась на стул.

– Гюльжан, дочка, – позвала она двенадцатилетнюю чернявую девочку, которая, прислонившись к дверному косяку, ожидала приказания. – Принеси, дорогая, баночку с медом. И пару лепешек захвати.

Дочка метнулась было исполнять просьбу матери, однако отец остановил ее, схватив за маленькую белую ручку так сильно, что на ней остались красные следы.

– Э-э, постой, – рявкнул он, – никуда не ходи. А ты не развалишься, если сама это сделаешь.

– Ноги болят, – призналась жена, задыхаясь, – видно, скоро уже. Гюльжан справится, а я отдохну.

Смуглое лицо Ахмата налилось кровью.

– Я сказал, это сделаешь ты! – Его рука непроизвольно потянулась к кинжалу, висевшему на поясе, и Хурмат в ужасе отшатнулась.

 – У моей дочери никогда не будет грубых ладоней. Через год мы поедем на рынок, и я продам ее в гарем султана. Ей уготована другая участь. Моя Гюльжан станет женой самого могущественного на свете.

Тонкие бесцветные губы Хурмат пытались растянуться в жалкой улыбке. Так улыбаются приговоренные к смерти последнему лучу солнца.

– Ты, верно, шутишь, Ахмат, – прошептала она. – Наша дочь княжеских кровей. Она никогда не станет наложницей султана.