Медальон Таньки-пулеметчицы

Рот раскрылся в беззвучном крике, розовел кончик языка, окаймленный молочным налетом. Из искусанной пухлой нижней губы бусинками сочилась кровь.

– Воды нагрей, быстрее! – буркнула Андреевна и погладила дрожавшую руку Евдокии. – Терпи, бабонька, терпи, сейчас робеночку поможем.

Она разложила на ветхой скамье чистые полотенца.

– Тужься, милая.

Почти ослепшая от невыносимой боли, Евдокия закричала.

– Вот, милая, – подбадривала ее старуха. – Сейчас твово младенчика примем.

На крик прибежала Мария и носилась возле кровати, как потерявшая след собачонка.

– Скоро водичка… – прошептала она, глядя на исказившееся лицо соседки. Бабка вздохнула:

– Не идет ребятеночек. Не хочет в наш мир. Ох, тяжко придется, только бы дитятко не сгубили. – Грубыми коричневыми руками в старческих пятнах она поглаживала огромный живот. – Ну, давай, родимая, тужься сильнее.

Евдокия кричала и тужилась, обливаясь потом, думая про себя, что это самые тяжелые роды в ее жизни и что, наверное, она не переживет.

Господи, ну почему этот ребенок идет так трудно? Пятеро до этого просто выскользнули из утробы, один даже в поле во время косьбы.

– Тужься! – уже орала Андреевна, вытирая с покрасневшего лба крупные капли. – Тужься!

Бедняжке казалось, что голос повитухи доносился издалека, чуть ли не с неба. Может быть, она уже там, у Боженьки?

Когда старуха с облегчением вымолвила: «Головка показалась…», Евдокия решила, что прошла целая вечность.

Женщина, будто вернувшись на землю, собрала последние силы и вытолкнула плод. Она не видела ребенка, лишь слышала, как Андреевна ударила его по попке. Вместо крика раздалось какое-то кошачье мяуканье.

– Девочка, – промолвила повитуха. – Слабенькая. Ишь, силенок нету кричать. Ну да ничего. Ты ее выходишь.

– Я ее выхожу, – пообещала Евдокия. – Обязательно.

– Верно, милая. – Вместе с Марией повитуха сполоснула от крови тельце ребенка, туго запеленала и протянула Евдокии: – Держи, милая.

Теперича сама…

Осторожно, словно дорогую вещь, ослабевшая женщина взяла так тяжело ей доставшееся дитя и прижала к груди. На сморщенном личике девочки отразились все страдания, которые пришлось вытерпеть ее матери.

– Последыш мой, – ласково произнесла женщина. – Любимая.

– Чай, Марк обрадуется, – заключила Андреевна. – Девка вырастет и по хозяйству поможет.

Роженица лишь вздохнула.