Гамбит по Воскресенскому

Да и потёртости на швах точно не входили в дизайн.

А чёрная кофта с длинным рукавом той же марки хорошо так скаталась от частых стирок. Добавим к этому затёртый кожаный рюкзак, не убиваемые берцы и куртку, что тоже нашлась и была обыскана лично мной. Ничего противозаконного в простенькой косухе из безымянного магазина одежды не нашлось, зато аккуратно зашитая дырка была тут как тут.

И всё это вызывало резонанс ещё больший, чем моё к ней незапланированное желание.

– Конкретнее. – Я удаляю файлы с флешки, форматирую её, достаю из компьютера и встречаюсь с Майей взглядом.

– Всё, что получится достать, – отвечает она очень неохотно. – Любую информацию, вплоть до расписания уборки в туалетах.

Хмыкнув, под её протестующий вопль я ломаю флешку пополам, но не выбрасываю в мусор. Собираю все части на стикер, сминаю и убираю в карман пиджака, собираясь сжечь. Или выкинуть в реку, что тоже вариант.

– Ты должен мне флешку, – бурчит Майя.

– А ты мне полтора миллиарда. Так и быть, я вычту из них стоимость этого антиквариата.

Подойти, нависнуть над девчонкой, которая изо всех сил пытается быть дерзкой, но всё равно съёживается. Податься ещё ближе.

– Кто заказчик?

И мышка смелеет – упрямо поджимает губы, пальцами добела стискивает подлокотники кресла. Такая принципиальная?

– Кто. Заказчик.

Одной рукой прижимаю её запястье к креслу сильнее, чем надо и она морщится. Костяшками второй веду по нежной коже щеки, чтобы положить ладонь на шею над ключицами и легко сжать.

– Не вынуждай меня, мышка, – тихо и не отводя взгляда. – Моё дело – это моя жизнь.

– Неудивительно, раз ничего другого нет, – смело вскидывает она голову. – Хотя у тебя же Аня.

Рука на шее сжимается чуть сильнее.

– Не о том думаешь, Майя Андреевна.

И вот здесь она пугается по-настоящему.

Что, мышка, думала, я обойдусь одним твоим именем? Плохо меня знаешь. Пока плохо, но и это мне скоро предстоит исправить.

– Ты… ты… – Ей не хватает воздуха, короткие и частые вздохи предваряют настоящую панику.

Криво усмехнувшись, я убираю руки, присаживаюсь на стол и просто смотрю. На то, как уже она хватается за собственное горло. Как испуганно расширяются зрачки, как бледнеет загорелая даже сейчас, в середине весны, кожа.

– Я, мышка, не работаю с тем, о ком ничего не знаю. – И вроде ничего особенного в ней нет, но внутри вдруг подаёт голос несвойственная мне жалость.