Между ветром и песком

– Что бы хорошего из этого вышло? И Дафа права. Я действительно сказала лишнее.

– Зачем?

Аори пожала плечами. Откуда она знает… Разозлилась, устала, ничего лучше в голову не пришло.

– Почему она меня ненавидит?

– Ненавидит? – усмехнулся тоо. – Тебя? О, нет. Дафа ревнует к любой женщине, на которой нет ошейника рабыни.

Ящер фыркнул на воду и принялся обнюхивать разошедшиеся круги. Повод упал и намок, и, когда Аори попробовала дернуть за него, склизкая кожа выскользнула, обжигая ладони.

– Ну и что мне с тобой делать? – поинтересовалась она у чешуйчатого зверя.

Тот, словно понял, покосился на чужачку янтарным глазом, развернулся, едва не задев ее хвостом, и потопал к стае.

– Пойдем, – тоо мотнул головой в сторону костров и поправил ободок куфии. – Время подкрепиться и поблагодарить Харру за прожитый день.

– И как благодарить будем?

– Я поведаю сказку об отшельнике и молодом тоо. А ты будешь слушать, молча и почтительно. И переоденешься! Я разорюсь на твоих нарядах…

Хоть Шуким и выглядел предельно серьезным, Аори все же не удержалась от улыбки.

Тоо хитро подмигнул в ответ и первым умчался к кострам – командовать, присматривать, успокаивать и вообще всячески заботиться о братьях и сестрах, какими бы вздорными, глупыми или просто бестолковыми они ни были.

Dido. Let Us Move On.

5.

– Давным-давно, когда небо было синим, реки – глубокими, дороги бежали в тени деревьев, а люди не спешили проживать каждый день, как последний, в горной деревне умер старый тоо.

Караван его достался единственному сыну, которого подарил Харру на склоне лет. Не был он особо умен, но не был и глуп; не отличался смелостью, но и не бежал от опасности; не знал лучших маршрутов и товаров, но хорошо умел считать книры.

Старый тоо многому не успел научить молодого, и потому, проводив отца, на рассвете следующего дня он отправился в путь. Не во главе каравана, а по едва заметной тропинке, огибавшей самую высокую гору. Вершина ее терялась в облаках, и где-то там, в преградившей дорогу дымке, прижалась к скале хижина древнего отшельника.

Молодой тоо шел, шел, и в полдень постучал в поросшую мхом дверь.

– Входи, сын мой, – прозвучало изнутри.

Почтительно склонив голову, молодой тоо перешагнул порог. Старик, древний, как само время, морщинистый, как кора даарше, сидел на ковре у стены, и борода его тянулась до самого пола.

Гость опустился перед ним на колени и выложил один за другим богатые дары.