На расстоянии кадра

Он ослабил объятия, уткнулся носом в мои волосы, стал пальцами перебирать пряди. Все это было настолько правильным и естественным, что я повернулась лицом к нему и, полностью отдавая отчет в том, что делаю, коснулась губами его губ.

Это был самый легкий, чувственный пронизывающий поцелуй в моей жизни. Дима обнял мое лицо ладонями. Оторвавшись от моих губ, он покрыл невесомыми поцелуями мои глаза, лоб, щеки… Я пристроила свой нос за мочкой его уха и опять закрыла глаза.

Так мы простояли очень и очень долго.

Наконец, Дима поцеловал меня в висок и прошептал:

– Надо как-то выбираться отсюда.

Я кивнула. Словно боясь, прерывать контакт и рушить наш мир, Дима сжал мою ладонь, переплетая свои пальцы с моими, и потянул к капоту машины.

Перед машины был разбит: мы уткнулись носом в яму. Земля под машиной была мокрой. Даже я поняла, что на этой машине мы никуда отсюда не выберемся.

– У нас масло протекает. Даже если сдвинемся с места, проедем минуты две-три и опять встанем, уже навсегда.

Все так же не выпуская моей ладони, он достал телефон и вызвал эвакуатор. Спрятав телефон, он провел рукой по волосам и пробормотал:

– Осталось их дождаться. Сказали через пару часов, не раньше.

Задумавшись на некоторое время, он вдруг решительно вытащил из машины пакет с продуктами, который мы прихватили с собой в городе, и поставил его на багажник.

– Чем не спонтанный пикник? – усмехнулся Дима, подавая мне бутерброд. Я улыбнулась в ответ. Нервная дрожь от сегодняшних потрясений унялась. Ей на смену пришло какое-то если не полное безразличие, то по меньшей мере глубочайшее спокойствие. Я понимала, что надо позвонить Саше: он наверняка переживает, что я до сих пор не вернулась и не дала о себе знать. Но я просто не могла себя заставить вытащить телефон и нажать кнопку вызова.

Наевшись, я откинулась на заднее стекло машины: не самая удобная поза для отдыха, но меня вполне устроило, – и поддела своего товарища по несчастьям:

– Вика наверное обрадуется, что у нее теперь нет машины.

Дима провел ладонью по лицу и лег рядом. Потом, уставившись в синее небо, философски и как-то отрешенно заметил:

– Да. И наш полет по сравнению с ее радостью – лишь рябь на поверхности моей жизни.