ПлоХорошо. Окрыляющие рассказы, превращающие черную полосу во взлетную

Но по факту был Сева, едущий по полю на голом животе, полет был непродолжительный, и смородина помятая тоже была.

«Ну, Сева! Мы думали, ты моряк, а ты, оказывается, еще и летчик!» – хохотало потом село.

Думаю, директор цирка Дю Солей просто не был знаком с Буренкой, а так он бы любые деньги и всю люцерну в мире отдал, чтобы сделать ее примой своего цирка.

Пока Сева со своим веревочным лассо выкарабкивался из кустов, потирая ушибленное бедро и приговаривая: «Ядрёна-корова!», Буренка гордо ушла в люцерну.

Дальше ситуация стала усугубляться. Случилось страшное. Страшно милое, точнее.

Буренка влюбилась.

И не в кого-нибудь, а в корову Севиного начальника.

Буренка секла в вопросах субординации и выбирала лучшие, высокодойные объекты для любви, игнорируя простолюдинов (простокоровов?).

Притом что сама Буренка каждый день давала в нежные руки Милы ровно три литра молока и ни грамма больше, вокруг существовали более эффективные, удивительные коровы-стахановцы, которые могли за сутки дать от двадцати до тридцати литров молока.

Вот такую и выбрала себе Буренка в качестве объекта любви.

Высокодойную пятнистую сговорчивую красавицу звали Лидочка.

У Лидочки было огромное вымя и рыжее сердечко на боку.

Влюбленные спалились очень тривиально. Лидочка вдруг стала приходить домой пустая, хотя обычно приносила в вымени десятки литров молока.

Начальник Севы, хозяин Лидочки, недоумевал: кто ворует молоко?

На каком этапе? Как найти и обезвредить молочного маньяка?

Начальника звали Василий Петрович, но в душе он был настоящий Шерлок и, не обделенный навыками дедукции и слежки, быстро вычислил схему преступления.

Шерлок Петрович пришел однажды к Севе и говорит:

– Тут такое дело: твоя Буренка сосет мою Лидку. И та домой пустая приходит.

– Не может быть! Что это за коровий беспредел? – не поверил Сева сказанному на слух.

Ах, Буренка, вот ведь гулящая корова какая! Развратница!

Из забавного: Шерлок (ну уж будем так его звать, чтоб не запутаться) был на десять лет моложе Севы, хотя по субординации – начальник, и, приходя к Севе домой по такому деликатному вопросу, как опустошенное вымя коровы, всегда так краснел и смущался, что неловкость выплескивалась за пределы их двустороннего диалога.