Фарфоровый поезд

– Подниматься? Куда?

– Сюда, глупенький! – девушка засмеялась. – Мы уезжаем.

– А моя сестра?

– А она – остаётся. Не бойся, скоро она благополучно окажется дома.

Тим в нерешительности стоял перед лестницей. Тогда девушка сама спустилась вниз и взяла его за руку:

– Ты же помнишь, какой сегодня день? Третье июня, мальчик. Третье июня… – в тот момент, когда девушка наклонилась к Тиму, её нарисованное лицо исчезло, и в глубине ставшего зеркальным шара Тим увидел берег ручья и старика, вокруг счастливых глаз которого собрались лучи морщинок.

Когда дверь кабины захлопнулась, лестница так же бесшумно вернулась внутрь корпуса, а паровоз сорвался с места и понёсся по равнине. Тим посмотрел вперёд: перед поездом по рельсам бежал синий огонь, и его праздничное мерцание вселяло уверенность в том, что в пути не случится ничего плохого.

– Пойдём в вагон, Тим. – Странная девушка открыла дверь, и Тим, ещё раз изумлённо оглядев кабину в поисках машиниста, которого нигде не было видно, последовал за ней.

Длинный коридор завершился ещё одной дверью, за которой взгляду Тима открылось зрелище и вовсе небывалое. Вагон, в который они вошли, был просто огромным – по сути, это был высокий зал, в верхней части которого по всему периметру шла антресоль с бесчисленными шкафами тёмного дерева. Наверх вели лестницы, как и шкафы, покрытые резьбой.

– Это у нас вроде гостиной. Я сейчас угощу тебя чаем, а пока давай познакомимся. Меня зовут До.

Тим так засмотрелся на богатства, собранные в вагоне, что не сразу понял, о чём его спрашивают.

– Мне? Да… Два кусочка.

До, которая что-то быстро переставляла в уголке возле начищенного до блеска медного бака, хохотнула:

– Ладно, поглазей. Можешь подняться наверх, если хочешь.

Ещё бы не хотеть! Тим, дома у которого почти не было книг и безделушек, медленно шёл вдоль шкафов с бесчисленными старинными томами, но главным было даже не это: почти на каждой полке перед книгами стояли большие фарфоровые фигурки людей, животных, каких-то неведомых сказочных существ; часто фигурки составляли целые композиции, изображающие то шумную пирующую компанию, то суету в продуктовой лавке, то семью за вечерним чтением.