Заморская Русь

Малец был тощим и вертким, того и гляди укусит. Чуть подрос – стал показывать варнацкие замашки: поднял с земли камень, прищурился и в отместку за поклеванное темя разбил голову красавцу-петуху. В отрочестве с редкой меткостью метал плотницкий топор средней руки, да так к тому пристрастился, что пришлось прятать ходовой инструмент. По крестьянским и казачьим дворам, как всегда, подрастала и озорная ребятня, уготовленная свыше если не для каторги, то для дальней государевой службы. В свое время отторгнет их пашня и смирится родня, отпуская жить по судьбе: знать, и на таких есть нужда у Отца Небесного.

Бабка Матрена слазила с печи уже только по нужде: одной ногой в яви, другой – в нави, смутно жила в двух мирах разом, видела наперед судьбы внуков и правнуков, узнавая в них души давно ушедших людей. К Рождеству, на Святую Пасху и Троицу с большими сборами ее водили в церковь. С трясущейся головой, со всеми жалобами, сказами и молитвами она была для Сысоя родней и ближе всех домашних. Он и спал с ней под одним одеялом, расспрашивал о всякой всячине, что лезла в голову.

Бывало, уже не трещит лучина над чашей, в доме мутный свет луны, не спят только Сысой с Матреной. Услышав за печкой звуки странные, непонятные, он шептал:

– Баба, что это?

– А домовой! – как о пустячном отвечала старушка. – Он у нас работящий, запасливый, в покойного Петру… А то слышишь? Макошь шуршит, судьбу тебе прядет. Две девки незрячие, Доля с Недолей, узелки вяжут. Одна к счастью, другая – к несчастью. Кому нить оборвут – тот и отмучился… Про меня-то забыли, проси – не проси, не только слепы, еще и глухи!

– Мне-то что вяжут? – не давал покоя старушке Сысой.

И трепыхалось сердчишко от сладостной тоски по предстоящей жизни.

– Известно что! Набродничаешься, хлебнешь лиха!.. Ладно бы не зря. Мало кто из бродников находит счастье. И не упомню таких…

– А расскажи про Беловодье?

– Да я же там не была и мужик мой, Петра, не был, а отца его, Епифана, пустило или не пустило царство Беловодское, того не знаю.

Бывало, чуть потеплеет – соберет котомку, зимний тулупчик бросит собаке на подстилку: «Или в Беловодье останусь, или разбогатею!» К зиме вернется голодный, драный, вытянет из-под пса брошенную одежку, вытрясет и в ней зимует… Мучим был бесовскими соблазнами, бедненький. Как-то, старый уже, с белой бородой, ушел и не вернулся.

– Расскажи! – капризно дрыгал ногами малец.

– Давно это было, – покорно вздыхая, шептала старушка. – Жили наши пращуры в благодатной стране.