Имперская мозаика

Пусть твоей шейки свет лунный коснется,

Шелест деревьев мой стон до тебя донесет,

Песня тоскливая лунного волка взовьется,

Имя короткое силу свою обретет.

Стингрей лег на спину и закрыл глаз, пытаясь представить того человека, который давным-давно писал эти строки, чудом сохранившиеся до настоящих дней. Соя продолжала читать.

– Плачет гитара, смеется, танцуя, цыганка.

Пыль вековую по улицам ветер несет

Вспомни – мы жили, страдали, любили так ярко.

Были ли вместе? Кто верит, тот это поймет.

Лучше удары клыков, боль, лишенья, угрозы,

Злоба врагов и предательство лучших друзей,

Чем боль уколов, что дарит прекрасная роза,

Раня не тело, а сердце ладошкой своей.

Я как тот волк, вновь страдаю и плачу.

Белая роза, коснувшись, зажгла сердце вновь.

Верил я в опыт, клыки и удачу.

Вдруг как щенок растерялся. Быть может любовь?

Стихотворение кончилось, а Майкл так и не понял, чем оно так понравилось женщине.

– С тех времен до нас дожили гораздо лучшие стихи, и авторы их известны, несмотря на течение времени, – Стингрей пожал плечами.

– Он, наверное, очень ее любил. И мне кажется, так и не признался, – Соя поднялась, отключая книгу и поднимая цветок, – Пойду, найду ему место.

Беспричинная печаль, захватившая женщину, отошла, вытесненная красотой подаренного любимым человеком цветка.

* * *

– Ну и что тебя так сильно расстраивает? – Арго весело скалился в белоснежной улыбке, казавшейся на фоне черноты его лица светящейся.

– Меня все расстраивает. Мне все не нравится в этой операции, – Софтли с неодобрением посмотрел на товарища, – Мне не нравится, что мы будем заниматься этим дерьмом. Что мы ничего толком не знаем. Что мы полезем Триону в задницу без какого-либо прикрытия.

– Мне тоже кажется, что ты, Гунар, передергиваешь, – спокойный как всегда Борен рассматривал, сквозь тонированное боковое стекло десантного гравитолета, стремительно проносящееся каменистое плато.

– Может я, и передергиваю. Но у меня крайне неприятные предчувствия, граничащие с медвежьей болезнью от этого задания.