К востоку от полночи

 – Когда ты научишься верить людям?

– Этому не учатся. Этому разучиваются. Кто быстрее, кто медленнее, а ты уж до смерти останешься легковерным. Мало тебе шишек, что ли? Так ничему и не научился.

– Научился, – твердо сказал Чумаков. – Всегда и во всем верить. Это ничего, если он тебя обманет, ты верь, пусть обманщику будет стыдно, он раскается, он сам сознается в своей лжи.

– Держи карман шире, – сказал Оленев. – Он тебя еще раз обманет и посмеется над тобой, дурачком.

– Вот чему тебя научила семейная жизнь, – ехидно сказал Чумаков.

 – Еще бы, там-то уж точно жена врет мужу, муж обманывает жену, оба врут напропалую детям да еще лупят нещадно их за мелкие хитрости. А у кого им учиться? У мамочки с папочкой. «Уж ты, сынок, не говори, ты уж, дочка, не выдай…» – нарочито противным голосом проговорил Чумаков.

– Завелся! – рассмеялся Оленев. – Сел на любимую темочку о вреде семьи и брака. Иди лучше в операционную, моралист.

Как и предполагал Чумаков, рана оказалась неглубокой и неопасной.

Несколько швов, привычная работа, выученные наизусть движения рук.

«Вот так же и Петька лежал под моим ножом, – вспомнил Чумаков. – Там-то было посерьезнее…»

– Вас ждут, – сказали ему, едва он спустился из операционной. – Брат, кажется.

У входа в корпус топтался Петя. Уже вечерело, было морозно и неуютно, мела пурга, невесомой блестящей пылью опадал иней с деревьев.

– Что же ты? – сказал Чумаков, ежась. – Заходи.

Он провел Петю в ординаторскую, включил чайник.

– Садись, садись, сейчас чай пить будем.

А я только о тебе вспомнил.

– Я ненадолго, – сказал Петя. – Я попрощаться пришел.

– И ты… – только и сказал Чумаков, опустившись в кресло. – Что-нибудь случилось?

– Ничего, – сказал Петя. – Пока ничего. Просто мы уезжаем.

– Кто это «мы» и куда?

– Я и Ольга. Через час наш поезд. Едем к моей матери. За Урал. Ты уж прости, Вася, так получилось. Я пришел домой, а она сидит на чемодане и плачет…

– Ну да, – вздохнул Чумаков, – что ж, никто вас не держит.

Я знал, что она уезжает, и уже смирился с этим, но почему ты? Разве тебе плохо у меня?

– Послушай! – рубанул воздух ладонью Петя. – Ты это брось! Не тяни из меня жилы. И так муторно, что оставляю тебя с этими клопами. Я вернусь, не скоро, но вернусь. А сейчас должен ехать. Я не могу отпустить ее одну, ей некуда идти, а у тебя жить она больше не будет. Она боится за тебя, все эти жалобы, скандалы, у тебя могут быть неприятности, ее совесть замучила.