Башня птиц

Еще нечеткие контуры тела были красивыми и стройными, длинные текучие волосы стекали струями под ноги, взгляд был равнодушен и глубок. Егор попытался встать, но тело не подчинялось ему. Холод проник внутрь и не уходил. Егор почти физически ощущал снег и лед в животе, промозглую сырость в груди и такую невероятную слабость, что казалось – он невесом и тела его не существует.

– Ты согрел меня, – сказала девушка, – ты растворился во мне. Теперь ты мой, ты наш.

И она отдалялась от него; ступала неслышно в сторону реки, и он увидел, как смутные волны покрыли ее ноги, и только всплеск реки сообщил об ее уходе.

Потом он потерял сознание или просто заснул, но когда очнулся, то уже был день, и мутное солнце стояло в зените. Он полежал на спине, отогреваясь, вспоминая о событиях ночи, как об ушедшем, но все еще близком кошмаре. Он поднял руку и провел по лицу. Рука оказалась чужой, сухой и морщинистой. Егор испугался, хотел вскочить, но тело не послушалось. Рука скользнула ниже и, отделившись от тела, ушла в сторону.

– А, волчий пастух, – сказал Егор тихо. – Дай воды, пить хочется.

Эвенк отошел, сел поодаль и стал чинить кнут.

– Ты по-русски понимаешь? – спросил Егор. – Воды дай, слышишь, во-оды!

Показал губами, как пьют воду, пощелкал языком, скосил глаза в сторону реки.

– Лежи, – ответил эвенк тонким гнусавым голосом, – помрешь скоро, однако. Мавка из тебя все тепло взяла, так помрешь.

– Ну, так и дай напиться перед смертью.

– Не дам, однако.

– Трудно тебе, что ли? Река ведь близко.

– Глаза есть, вижу. Все равно помрешь.

– Что я тебе сделал, старик?

– Ничего не сделал. Мертвец что сделает?

– А ты не хорони меня заживо! – зло сказал Егор.

Эвенк бесстрастно доплел косицу кнута, легко поднялся и ушел.

Злость придала Егору силы, он перевернулся на бок и докатился до близкого берега. Окунул лицо в воду, напился, медленно разминая затекшее тело, подставляя его под солнечные лучи – иззябшее, выстуженное внутри. Хотелось есть, и когда он смог встать, то первым делом добрел до близких зарослей борщевика и, нарвав сочные, водянистые стебли, стал жадно жевать.