Удар невидимки

«Вот ведь как расслабляет людей спокойная тихая жизнь в среде миролюбивой итальянской мафии», – подумал Гера и дернул за ногу сильнее. Семен Николаевич, торговый представитель, сполз на пол. Точнее, на пол расслабленно опустилось лишь его тело, потому что души Виргена в нем уже не было: пуля, попавшая в затылок, просто снесла всю левую половину черепа. «Эх, ну что же ты так неаккуратно!» Однако на соболезнования времени у Талеева не было. В этом крохотном зальчике он был как в мышеловке. «Сюда еще пару гранат, и не останется ни одной живой души!» – только Гера успел так подумать, как через выбитое окно к барной стойке шлепнулась граната, очень напоминающая по виду российскую «РГД».

«Накаркал, сама припрыгала!» – с такой мыслью журналист резко выпрямился, сворачивая спиной стол, а потом придержал его, падающий, руками, отгородившись таким образом, как щитом, от готовой уже взорваться гранаты. Сам Гера плюхнулся плашмя на пол и прикрыл голову, понимая, однако, что вся его защита очень ненадежна. А потом все звуки потонули в грохоте взрыва.

Ударной волной вынесло наружу и оставшиеся два окна вместе с рамами, и стулья со стоявшими у этих окон столами, разметало всю стойку бара, а Талеева перевернутым столом сильно прижало к диванчику, на котором он еще недавно сидел.

Огненный смерч вырвался на улицу, как струя из десятка мощных огнеметов, словно подчищая за собой все зло, не доделанное взрывной волной и многочисленными осколками. И разом все стихло.

Осталось лишь негромкое потрескивание догорающих головешек, в которое ворвался отдаленный вой подъезжающих к месту взрыва полицейских и пожарных машин.

С трудом отодвинув ногами повалившийся стол, журналист поднялся, инстинктивно отряхиваясь и озираясь, и тут же понял, почему в такой смертоносной круговерти не получил, похоже, даже мелкой царапины: тело Семена было прижато к крышке стола с наружной стороны. Это оно приняло на себя сначала убийственный рой гранатных осколков, а потом испепеляющий огненный шквал.

«Вот тебе, друг, и «Красный штрих», – почему-то подумалось Талееву. Больше, чем сделал для него этот неунывающий соотечественник – сначала живой, а потом даже мертвый, – невозможно было себе представить. Гера на миг наклонился, прикоснулся пальцами к изувеченному телу: «Прости и прощай, земляк. Мне нельзя оставаться. Все будет нормально, безвестным ты не останешься. Еще раз прости!»

Вот такая панихида.