Корона и венец

Арочные проемы, декорированные лепниной, колонны белого мрамора, ажурная кованая решетка – все это, словно наполняя внутренний объем храма светом и воздухом, создавали неповторимое непередаваемое ощущение у привыкшей к полутьме католических храмов Елены. Как она знала церковь эту воздвигли сто двадцать с небольшим лет назад, когда начали строить первый Гатчинский замок для фаворита императрицы Екатерины – всесильного графа Орлова. Затем городок стал местом ссылки наследника Павла Петровича, а эта церковь – единственною в Гатчине и все ее жители были прихожанами – наравне с цесаревичем.

Церковь эта изначально была проста и небогата. Когда цесаревич Павел Петрович стал Павлом I церковь была тут же перестроена, щедро украшена и снабжена в изобилии драгоценной утварью.

Серебряные люстра, кадило, лампады, подсвечники – именно с тех времен.

Монарх лично изучал эскизы интерьера и лично утверждал назначенные к осуществлению переделки. Так появилось во храме царское место, новый иконостас, были расписаны стены и плафоны.

В 1799 году – последнем году прошлого века – в церкви поместили святыни Мальтийского ордена – одного из старейших католических орденов – Великим магистром которого был император всероссийский.

С тех времен сохранился вделанный на южной стене большой мальтийский крест из мрамора, как знак домовой церкви великого магистра.

Потом дворец несколько раз перестраивали и храм тоже не избежал сей участи – но сохранил изначальное своеобразие.

Сейчас в церкви священнослужителей собралось еда ли не больше чем прихожан – были лишь члены Дома Романовых о главе с Марией Федоровной. Лишь императора не было – того ради которого она переменяет веру (что – то укололо её душу – не ревность и не обида, но что-то грустное). Царь Георгий был на маневрах в Западном крае – наглядно подтверждая сказанные Елене слова о том что главной его «женой» всегда останется корона Российской империи.

Вот и сейчас она смотрела на Великого Князя Сергея Александровича и его супругу…

О Великом Князе Сергее Александровиче говорили разное – даже в парижских газетах смаковали похождения «этого хама и педераста» живущего чуть ли не с кухонным мужиками и солдатами.