Десять/Двадцать. Рассказы

Идёт?"

«Идёт», – согласился Свинцицкий. – "А выигравший", – предложил он в ответ, – "всё-таки, должен выпить же фужер шампанского! Особенно, если хорошо четверостишие!"

«Идёт», – поморщившись, согласился Николаев.

Они сели. Николаев постоянно пытался мухлевать, но поскольку карт было меньше, чем положено, то он всегда проигрывал и бежал в соседние комнаты писать стихи. Под конец он уже и тут начал врать и подсовывал Свинцицкому стихи Пушкина, Лермонтова и Баратынского. Раз даже попался Нестор Кукольник.

Но вдруг Свинцицкий проиграл. Причём после ящика шампанского и в такой кондиции, когда за столом сидят много Николаевых, и каждый занимается каким-то своим делом. Он, шатаясь, встал и пошёл через покои Николаева, но тут (ой, как некстати), попался на глаза валявшийся на постели кивер друга. Свинцицкий остановился, подумал о шалопае Баркове, помедлил и рискнул: поставил кивер вниз дном на пол, стянул рейтузы и…

«Моё дело в шляпе», – сказал он, выходя гордо и уверенно, курящему у открытого окна Николаеву, а после, не попрощавшись, спустился на выход по той же лестнице, придерживаясь за скособоченные перила.

И вот следующим утром у рано проснувшегося гренадера Свинцицкого действительно попросили сатисфакцию на самых жёстких условиях, когда, разошедшись, противнику  даже можно плевать вишнёвыми косточками вам под ноги. Дата назначена. В секунданты Свинцицкий выбрал однополчанина Трояновского, с которым они, обсуждая накануне условия дуэли, потом зачем-то даже под конец вечера позвали цыган и поили лакеев.

Хоть Свинцицкому и полагалось после вчерашнего съесть на завтрак кислых щей, но пришлось отказаться по всем врачебным рекомендациям: на дуэль, как известно, ходят на пустой желудок. И продув свой Лепаж, они с секундантом сели в коляску и поехали стреляться. И тут ему, как всем дуракам, начало вести: у Николаева, стрелявшего первым, случилась осечка, а Свинцицкий с каких-то трёх метров легко и непринуждённо застрелил в грудь своего бывшего друга, хотя и целил в ногу.

Слёзы навернулись на глазах гренадера, когда лекарь подтвердил смерть Николаева. Лепаж выпал из рук, а что было дальше, он помнит смутно, или совсем не помнит. Ибо каким-то сырым утром он проснулся уже без кивера на Лебяжьей канавке. Вспомнил он только, что в какой-то чердачной комнате доходного дома на Садовой тот же Трояновский помогал ему натягивать сапоги, а какая-то девка извлекала из-под койки кивер и надевала его ему по самые уши.