Сумерки Богов

На залитой светом «Дороге Великих Процессий», устланной риторским, зеленоватым булыжником, среди мраморных общественных зданий и величественных храмов, крытых бронзовой черепицей, здесь, в самом сердце Драгона, заканчивался темный, мрачный мир большинства простых горожан. Для всех: рабочих, ремесленников, мастеровых, армии безработных, живущих на подачки императора и занимавшихся сомнительным или преступным ремеслом – этот день был для них особенным. Именно в такие праздники гордость бедняков за свое происхождения возрастала в десятки раз.

Это больше относилось к богачам и магистратам, спускавшимся с» Жирных холмов» (так бедняки окрестили холмы, заселенные знатью)

Чувствуя настроение народа, наемники, следовавшие за крытыми носилками своих господ, вели себя благоразумно. Не хватались за мечи и грубо не расталкивали толпу. Помнили наемники – телохранители, что стало с теми господами и их охраной, которые имели глупость возбудить ярость простолюдинов.

Мускулистые телохранители скромно вышагивали за носилками хозяев, моля своих богов оградить их от ярости черни.

По – счастью, их хозяева были осмотрительны. Да и горожане выглядели благодушными, в ожидании щедрых подачек от императора.

Скорее для веселья они приветствовали важных магистратов и сановников, выглядывавших из льняных занавесей крытых носилок.

– Да, здравствует Гарон! – неслось из толпы – Да здравствует этот великий жмот! Он так жаден, что даже его собственное дерьмо не пахнет!

Грянул смех. Заражаясь буйным весельем, какая– то женщина подскочила к другим носилкам.

– Люди! Да это – же сам Филко! – визгливо закричала она, тыча пальцем в толстого господина, выглянувшего было наружу – Старый греховодник! Берегитесь люди! Прячьте от него своих дочерей!

Женщина обнажила большую, рыхлую грудь и, потрясая ей, смеялась:

– Эй, Филко! Взгляни на меня! Зачем тебе плоские малышки? Возьми меня во дворец к императору.

Магистрат испуганно отпрянул вглубь носилок.

Никто не мог сегодня помешать горожанам, сыпать насмешки на головы богачей. Потные, красные от стыда и бессильной злобы, они были вынуждены молча сносить грубый юмор толпы.