Неизвестная. Книга первая

Мандат.

– Да что ты их слушаешь? – Костя трясущимися пальцами поспешно засовывал в барабан револьвера непослушные патроны.

Один вывалился-таки из его рук, прокатился по мостовой и остановился перед носом лежащего на животе Барченко.

– А чего тогда стреляете?!

– А вы?

– Дык… оно…

– Выходи на свет! – Владимиров справился с револьвером.

– Еще чего! – послышалось в ответ из подворотни. – Вы у меня под прицелом. Дернетесь – перестреляю как кутят.

– Ах, ты… – Константин взвел курок.

– А тебя, мичманок, первым порешу, падла!

– Погоди, – остановил Владимирова Кузминкин и встал в полный рост.

Некоторое время никто не отвечал. Наконец, послышалось:

– Митрохой… Ну и че?

– Живой, чертяка, – сказал моряк и разлыбился. – Митроха, это же я – Кузминкин?

– Какой Кузминкин?

– Как – «какой»? А кто тебя по весне от расстрела спас?

– Степан Иваныч? Ты?

– Ну!

– Здравия желаю.

– И тебе не хворать. Выходи, потолкуем.

– Ниче. Переживет народ. Ты только мичманка шутоломного угомони, а то мне самому боязно.

– Товарищ Владимиров, – посмотрел Кузминкин на Константина.

Тот кивнул, поднял руку вверх, револьвер стволом направил в небо, словно хотел выстрелить в равнодушную круглую рожу полной луны.

– Все! – крикнул он. – Шабаш!

– Ну, то другое дело, – на освещенный полнолунием тротуар набережной вышел солдат.

Кузминкин бросился ему на встречу.

– Митроха!

– Степан Иваныч!

Костя презрительно хмыкнул и спрятал револьвер в карман.

– Эх, Константин Константиныч, – Барченко подошел к Владимирову и по-отечески приобнял его за плечи. – Что же вы, мил человек?

– Да… даже не знаю, – замялся Костя.

– Это испуг в вас куражится. Вы чего-то боитесь, оттого и нервничаете по пустякам.

– Извините, Александр Васильевич, и вправду нервишки что-то расшалились.

– Вам бы отвар пустырника попить, он хоть и горький, но хорошо успокаивает.

Кузминкин с Митрохой, что-то бурно обсуждая на ходу, подошли поближе.

– …Эх, голова твоя бедовая, я же сам как-то на бабе погорел. А тут и вовсе за дезертирство шлепнут и не почешутся, – увещевал моряк солдата.

– Я же аккуратненько, Степан Иваныч, – оправдывался солдат. – Если бы ты ее видел… И здесь, – Митроха в воздухе нарисовал рукой округлости, – и здесь… все как полагается…

– Дурень ты, паря, – сказал Кузминкин.