Пекинский узел

Но смысл жизни баснословно богатых людей состоит в том, чтобы управлять будущим из прошлого, из собственной могилы, демонстрируя потомству всесилие денег и свой эгоизм: как я задумал, так всё и вершится. Потомки живут под гипнозом вчерашних идей.

После обеда он сел за стол и составил циркулярное письмо, с которым обратился к каждому посланнику. В письме он разъяснял свое нейтральное миролюбивое положение стороннего наблюдателя, «вполне совместимое, однако, с искренним сочувствием к видам английского и французского кабинетов, стремящихся внушить маньчжурскому правительству уважение к трактатам, распространению христианства и развитию торговых сношений с этим государством».

Брюс и Бурбулон обещали передать письмо новым уполномоченным послам, как только они прибудут в Шанхай.

Когда дневная жара спала, Игнатьев предложил Вульфу и Баллюзеку составить ему компанию: пройтись по набережной, спуститься к морю. К ним присоединились драгоман Татаринов и прапорщик Шимкович, успевший загореть до черноты – настоящий военный топограф.

Спустившись по лестнице, они попали на аллею, с которой открывался чудный вид на гавань и окрестности Шанхая. Вплотную к морю подходили горы с мягкими контурами, сплошь одетые густым зеленым лесом. Деревья спускались к самой воде.

Пройдя берегом пруда, укрепленного бамбуковым плетнем, Игнатьев со спутниками обогнули фонтан с золотистыми лилиями и, полюбовавшись пламенно-яркими розами одной из цветочных клумб, свернули на дорожку, ведущую к морю. Удушливо пахло магнолиями, терпентинным деревом и хвоей.

– Флот её величества – это сокровище Британии, – возвращаясь к прерванному разговору, сказал Вульф и посмотрел на прапорщика Шимковича взглядом человека, знающего себе цену. – С его помощью они прибрали к рукам множество земель, колонизировали чуть ли не полмира.

– В Америке много французских колоний, – поддержал разговор Баллюзек.

– Мы это знаем, но все время держим в уме Англию, – довольно сухо заметил Вульф. – В нашей русской голове бродит множество идей, но нужна одна, благодаря которой все остальные можно будет применить на практике.

Игнатьев стиснул зубы, как от оплеухи. Кровь бросилась ему в лицо, и он еле сдержался, чтобы не ответить секретарю мстительной грубостью. Ему показалось, что тот нарочно прибегнул к столь сильному сравнению, обидно отозвавшемуся в сердце.