Пекинский узел

Лица казаков обгорели, обветрились, носы шелушились.

Пустыню Гоби пересекли за десять дней – кони заметно устали.

– Чижало лошадкам, – горевал Шарпанов. – Чать, не верблюда.

Себя он жалеть не привык.

Ноги его скакуна были обсыпаны цветочным слётом, а шерсть скуржавилась и потемнела от росы.

Спали урывками, вставали в потемках, пускались в путь по холодку. Уже в дороге наблюдали, как небо бледнело, прояснялось, высоко над горизонтом вспыхивали и светились нежной позолотой облачка. Иногда казаки видели сторожевых монголов, явно следивших за ними.

– Говорят, что пустыня безлюдна, – обращаясь к Татаринову, сказал Игнатьев и проводил глазами очередной торговый караван. – Как же она безлюдна, если дорог не счесть и караван идет за караваном? Самый обычный проходной двор, только чересчур длинный.

– И чересчур узкий, – отвечал Александр Алексеевич, подразумевая интересы России в Средней и Восточной Азии.

В знойном мареве струились и дрожали очертания далеких гор. Николаю вспомнилось лето в отцовском имении, в сельце Чертолино. Мужики и бабы на покосе, аромат цветущих и скошенных трав, парные туманы в подлеске, над тихой стоячей водой; обильная роса на доннике, на лопухах, на развернувшем свои листья подорожнике. Где-то в роще гулко стучал дятел, куковала кукушка, на дорогу выскакивал заяц.

– Сейчас бы косой побренчать, росу посмахивать с травы.

– Одним словом, – засмеялся Игнатьев, – сейчас бы домой!

– Домой, – согласился Александр Алексеевич. – Туда, где косы, вилы, грабли. Шалаши косцов, родной язык, русские песни.

Услышав про песни, хорунжий гаркнул: «Запевай!» – и показал кулак Шарпанову. Тот понял. Свистнул и привстал на стременах:

Гой-да выпью рюмку, рюмку стременную,

Поклонюся родной мать-сырой земле…

С песнями, с частушками добрались до Калгана.

Пошли в мыльню.

«В Китае без воды и бани пропадешь, – предупредил Татаринов. – Завшивленность народа ужасающа».

– А руки перед едой китайцы моют? – спросил Вульф.

– Большинство – нет, – ответил драгоман, – В этом они усматривают непокорность судьбе.

– Оригинально, – скорчил гримасу брезгливости секретарь.