Ключи от Стамбула

Покойного Павлика сфотографировали – снимок удался, а кудрявые локоны (его обстригли ранее для ледяных примочек) Екатерина Леонидовна спрятала под образа. Крестик первенца надела на себя.

Глядя на неё в эти минуты, Игнатьев с горестным сердцем признавался самому себе, что, если бы можно было полюбить Катю более, нежели он её любит, то, конечно, чувство его к ней, в это горчайшее из испытаний, удесятерилось бы.

На следующий день, в субботу, он свёз своего малютку в Буюкдере на пароходе и оставил его в церкви, заказав в городе маленький склеп, где должны были находиться останки его первенца.

Все сослуживцы, все чины посольства, духовенство и дипломатический корпус показали ему живейшее участие. Чиновники миссии несли гроб до пристани и потом снова в Буюкдере, до летней резиденции и устроенной в ней церкви.

На константинопольском берегу похоронную процессию ожидало греческое духовенство и мальчики духовных школ – в белых одеждах, с ветвями персидской сирени в руках.

В Буюкдере гробик открыли. Николай Павлович ещё несколько раз поцеловал ручки и лобик своего первенца, отметив про себя, что он ничуть не изменился.

Тёща Анна Матвеевна была на отпевании, а потом оставалась с Катею, которая лишилась чувств.

Игнатьев подхватил жену на руки и сопровождаемый горестно причитающей Анной Матвеевной, не столько помогавшей ему, сколько мешавшей, быстро отнёс в гостиную и оставил на попечении доктора, сказавшего, что обморок – своеобразная защита организма и что защита эта благодатна.

Слова доктора придали ему сил, и он немного успокоился, так как боялся, что глаза его любимой Катеньки, такие ласковые, светлые, родные, навеки потемнеют, вберут в себя провальный цвет могилы с её холодной жуткой немотой.

Смерть сына стала для Николая Павловича ужасным потрясением, а что творилось в душе его беременной жены, одному Богу известно.

После похорон он долго не мог найти себе место, всё кружил и кружил по кабинету, словно в его челюсть врезался кулак молотобойца с зажатой в нём свинчаткой.

Нет, он не лязгнул зубами, не мотнул головой и не скрутил винтом ноги, хряснувшись лопатками о землю, но в глазах его теперь стоял туман, стелился дым сельской избы, топившейся по-чёрному. Дым смрадный, горестно-удушливый, как над коптильней или смолокурней. В голове, раскалывавшейся от боли, никак не укладывалось, что его Павлуши больше нет.