Парниковый эффект

Семена Ильича он застал в своем кабинете сидящим в кресле возле окна и пребывавшим, судя по осунувшемуся его лицу и помятому виду, не в лучшей физической форме, а в помещении было сильно накурено, хотя тот давно уже распрощался с этой вредной привычкой, и в голове Разумовского мелькнула шальная мысль: «Неужели все-таки заразился».

Повернувшись к нему, Тищенко закурил сигарету, а после, предвосхищая вопрос подчиненного, объявил ему, что приказа об увольнении нет и не будет, так как считает его превосходным хирургом и прекрасным руководителем, и, махнув рукой в сторону двери, устало сказал:

– Так что ступайте к себе и работайте, вас больные на отделении заждались.

– Но я как прежде уже не смогу, – пытаясь осмыслить услышанное, пояснил ему Разумовский. – И вы это прекрасно знаете.

Тищенко сделал затяжку и по не понятной пока еще до конца причине закашлялся, а затем, загасив сигарету в стоявшей на подоконнике пепельнице, сказал ему без всякого сожаления:

– И я теперь не смогу, а следовательно, мы с вами в одной упряжке.

Сомнения в том, что он инфицирован, отпали после сказанного им уже окончательно, но вместо восторга и торжества по этому поводу Иннокентий Сергеевич вдруг почувствовал жалость и сострадание к этому сделавшему много полезного в своей жизни заслуженному врачу.

– Пусть вас это не удивляет, – стал объяснять ему Тищенко. – Я ведь все эти дни много думал о нашем последнем споре и пришел к заключению, что во многом вы были правы.

– Еще как понимаю! – вырвалось у Разумовского, и реплика эта не ускользнула от слуха многоопытного врача, и тот, глядя ему в глаза, моментально отреагировал:

– Вот значит как… И давно это с вами?

– Не очень, – не устояв перед его пронзительным взглядом, признался Иннокентий Сергеевич.

– Диагностировать пробовали? – оживился Семен Ильич, и осмелевший вконец Разумовский начал рассказывать ему о выявленных им симптомах болезни, своих исследованиях и сделанных выводах, но о Ланцове не проронил ни слова.

Тищенко слушал его, не перебивая, и иногда в знак согласия кивал головой и только, когда Иннокентий Сегеевич завершил свой доклад, высказал собственное суждение:

– У меня как у человека глубоко верующего есть этому свое объяснение. Полагаю, что эта болезнь нам с вами в наказание за измену врачебному долгу ниспослана, и это, думаю, справедливо.