В преддверии нулевой мировой войны

Позади – слуга с факелом в руке. Дьяк переменился в лице, вскочил, вместе с Ивашкой Стрижовым торопливо склонился. Князь брезгливо огляделся, со свету и не разберешь, где что. На дыбе висел окровавленный страдалец с закатившимися глазами, рядом заплечных дел мастер. Боярин сурово нахмурился. Шевельнув закрученными усами, мотнул толстым лицом. Глаза выпучились, словно у рака. Спросил густым басом:

– Ну что там у тебя, насмерть запороли, ироды?

Страшно смотреть в выпученные как у совы темные глаза боярина. Грузный, чрево впереди него висит, бороду давно брил, усы закручены как у таракана, нос крючком нависает над толстыми губами.

Ближник, почти всемогущий, самый доверенный царя Петра. Чуть что не так, со стольного города улетишь в лучшем случае в Сибирь. Ромодановский беспощаден и крови не боится.

– Как можно, батюшка-князь, – дьяк мелко обмахнул себя крестом, залебезил, – сомлел, завтра вновь на допрос возьмем.

– Смотри у меня! Крапивное семя! – боярин погрозил толстым как сосиска пальцем, тяжелой походкой, постукивая посохом, прошел к скамье у стены, уселся, рядом столбом застыл слуга.

– Что сказывает? – боярин обратил тяжелый взор на дьяка.

– Все так же, батюшка-князь, сказки сказывает про какой-то город из будущего, к нам перенесенный, а сам не знает, какой год сейчас. – Дьяк мелко-мелко затрясся, хохоча грудью. Остановился, бросил многообещающий взгляд в сторону пытаемого и застывшего рядом истуканом заплечных дел мастера, – Заставим! И не такие у нас пели!

Ромодановский злобно глянул.

Неодобрительно пошевелив усами, тяжко уставился на съежившегося дьяка. Вздохнув, огладил усы, напряженно размышляя о чем-то.

– Про город он не врет, – вполголоса задумчиво обронил князь, немного помолчал, продолжил, – вот что, обмыть и занести в мою карету, сам буду допрашивать! То воля государева, а с Тихоном Никитичем то обговорено, – он протянул дьяку бумагу, – вот грамотка от боярина твоего.

Дьяк, скрывая удивление во взгляде, пробежался по листку глазами. Все верно, грамотка писано собственноручно боярином Стрешневым Тихоном Никитичем – главой Разбойного приказа.

Он торопливо согнул спину, одновременно делая знак палачу быстрее развязывать страдальца:

– Сделаю, князь-батюшка.

Боярин тяжело поднялся. Ну вот, будет лишняя игрушка Петеньки, неожиданно тепло подумал он. Любит он всякие диковинки, а что может быть чудеснее, чем город из будущего? Ужо послужу я царю! Оба: и дьяк, и палач вновь согнулись в угодливом поклоне.