Герой поневоле

В семье никто никого не ограничивал в перемещениях, но было принято отчитываться за каждый шаг, Павел же упустил из виду, что так надо, а Павлик, придавленный чувством вины, втянул голову в плечи, лихорадочно соображая, что отвечать. В такие моменты, когда не мог сразу сообразить и дать отпор, он себя презирал, ненавидел и пытался окуклиться. Ну, не умеет он так, как Павел! Однако проснувшееся чувство собственного достоинства заставило скрипеть мозгами, и он придумал, как выкрутиться:

– В Денисовку папка подвез, я хотел на каратэ записаться в клуб… Или на гитару.

Как ни странно, подобное поощрялось и мамой, и бабушкой, потому она отстала, и Павлик добавил:

– Бегаю, потому что слабый. Надо худеть, а то меня на каратэ забьют.

– Надо, – согласилась бабушка и добавила с умилением. – Вытянулся. Взрослый совсем стал. Я тебе капустки натушила. Будешь с котлетами?

– Вау, здорово! Спасибо. Я голодный, как волк.

Бабушка всегда присутствовала на кухне, когда кто-то ел – ни Павлик, ни Павел не знали зачем. Не смотрела, не надзирала, просто крутилась вокруг.

Павлик перебирал воспоминания Павла – и общие, и то, что еще не случилось. В той реальности баба Валя пережила всех, кроме мамы, причем была глубоко несчастной, обиженной на белый свет. Можно ли сделать, чтоб она была счастливой хоть немного? Что ей нужно для счастья? Перестанет ли она тогда всех третировать?

Павлик обратился к себе взрослому, повторил мысль, но ответа не получил.

***

В девять утра, когда Павлик, зевая, поедал бабушкины сырники, пожаренные специально для худеющего внука, и рассыпался в похвале, потому что только так бабушка не будет запихивать в него гренки с пирожками, в дверь позвонили.

– Пашка! – крикнула Катя. – К тебе.

Бабушка нахмурилась.

– Кого там принесло? Поесть не дадут.

– Иду! – отозвался Павлик, внутренне сжимаясь, он боялся, что это Агоп пришел за ним, чтоб идти в Хмельницкое чинить стартер, папка-то пригласил.

Павлик подумал, что такое не переживет. Одно дело в нос Агопу дать, другое – изображать друга.