Товарищу Сталину

Станут унижать или убивать меньшинство, заискивающе заглядывать в рот начальникам, льстить стелиться, прогибаться и, унижаясь, подставлять свои затылки и задницы под оплеухи и пинки. Все это стоит, чтобы быть большинством. Аллилуйя! Что вы заскулили? Что случилось? Вас назначали меньшинством, выдернув из большинства? Вы считаете, это не справедливо? Да, с вами не должно было это случиться, так говорят все, истерично клявшиеся в верности большинству. Вы считаете, обвинения нелепы? А в чем вас обвиняют? В том, что вы могли сказать вслух большинству то, что вы о нем думаете или говорите на кухне.

Покайтесь, а лучше всего сдайте кого-нибудь из близких, и, возможно, большинство вас простит. Да, непросто все это, мучительно, но ничего, привыкнешь, к остальному же привык.

– Ну не как не могу привыкнуть к этим сапогам, – жаловался Лизунов Коляскину, – уже ношу их вторую неделю, а они все трут, как неродные.

– А где ты их взял, – поддержал разговор Коляскин, отдыхающий от тяжелой и ответственной службы устрашения детей.

– Да снял с мужика на хуторе, где мы бабу секли. Помнишь? Вот умора была. Я поглядел, вроде бы размер мой, но трут, зараза, как чужие, – продолжал жаловаться он, растирая ступни ног.

– Смотри, а то Борщев накажет, не любит он этого, – предостерег Коляскин.

– Коль не любит, чего же сам в «Клещевке» часы на цепочке к рукам прибрал?

– Так-то часы, и Борщев – командир.

– А это сапоги, а командир он пока командует, а перестанет командовать и командиром перестанет быть.

– Тебе хорошо, ты умный, – искренне отпустил комплимент Коляскин.

– Умный, умный, – повторил Лизунов, – а как думаешь, детей действительно вот так, как взрослых, если не приведет баба главаря, – перейдя на шепот, спросил он.

– А чего же нам думать, как прикажут, так и сделаем, у них для этого головы в папахах.

– Да, ты тоже не дурак, – толкнув в бок Коляскина, ответил Лизунов, – нам че сказали, мы пальнули.

Дети, обессиленные, сели на землю, тесно прижавшись друг к другу, никто на них уже не кричал и не заставлял вставать, кто-то из бойцов принес воды, и они с жадностью пили, изнуренные заботливым солнцем.

Затем произошло что-то совсем невообразимое: другой солдат принес буханку хлеба, разломав, дал каждому по куску. Дети, давно не евшие досыта, с аппетитом стали уплетать хлеб. Лишь Маша, сев на землю, по-прежнему продолжавшая держать Полину, не ела. По ее щекам снова потекли слезы, она не вытирала их, и они текли тихо, без рыданий и всхлипываний.