Тихий омут и бестолочь

А вслух сказал:

– Вик, мне неприятно ранить твои чувства, – он приложил ладонь к груди, – но я не собираюсь на тебе жениться. Никогда не собирался. Если честно, я и живу с тобой последнее время по привычке.

– Что? – теперь настала ее очередь выкатывать глаза.

– Что слышала, дорогая.

Вика изменилась в лице, и Костя вполне допускал, что сейчас ему второй раз за вечер съездят по физиономии. Но Панина почти мгновенно спрятала все эмоции, заулыбалась, обняла его, подставляя губы для поцелуев, и сладко зашептала :

– Малыш, да брось.

И она привычным, отточенным движением скользнула рукой к поясу его джинсов, наглаживая ширинку.

– Нет, Вик, – Костя перехватил ее руку. – Этот номер больше не прокатит. Хоть он у тебя и коронный.

– Говнюк, – только и бросила она, выкручивая запястье из Костиной хватки.

Дальнейший сценарий Костя знал, как свои пять пальцев.

– Прибежишь еще, попросишь вернуться, да поздно будет, – вопила Вика на всю квартиру.

– Угу, – буркнул Костя, плеснув себе еще.

– Да где бы ты был, если бы не я…

– Да-да. Да-да.

– Сделала из мудака человека, и вот здрасте.

– Кошмар, какая черная неблагодарность, – продолжал стебаться Костик, присев обратно за стол и закинув ноги на соседнюю табуретку.

– И даже не смей мне звонить, говна кусок, – рявкнула она, хлопая дверью.

Ушла.

Костя выглянул в окно, провожая глазами Вику и такси.

– Ночь обломов, – хмыкнул он.

Едва машина уехала со двора, Костя почувствовал, как у него гора с плеч свалилась. Он теперь отчетливо понимал, что не упустит такой удачный шанс отвязаться от Паниной с концами. Разумеется, он не будет звонить, да и на ее звонок больше не ответит. Хорош.

Костик прошел в прихожую, отметив, что ключей от квартиры Вика не оставила.

– Надо будет замки поменять, – решил он, а потом неожиданно для самого себя, подпрыгнул, вскинув руки вверх. – Йуху, свобода.

Он почувствовал непреодолимое желание скакать козлом от радости, танцевать, петь. Костя залез в кладовку и вытащил гитару. Вика ненавидела, когда он играл, просто не выносила.

«Даже не начинай выть, Бирюков», – всегда говорила она, стоило Костику тронуть струны.

Но теперь он мог выть сколько душе угодно.