О дивный новый мир. Остров (сборник)

Из ящика в столе он вынул обгрызенный мышами том и, полистав с благоговейной осторожностью мятые, захватанные страницы, стал читать «Отелло». Он помнил, что, подобно герою «Трех недель в вертоплане», Отелло – чернокожий.

Линайна отерла слезы, направилась к лифту. Спускаясь с крыши на свой двадцать восьмой этаж, она вынула флакончик с сомой. Грамма, решила она, будет мало; печаль ее не из однограммовых. «Но если принять два грамма, то, чего доброго, проспишь, опоздаешь завтра на работу. Приму полтора».

Глава двенадцатая

Бернарду пришлось кричать сквозь запертую дверь; Дикарь упорно не открывал.

– Но все уже собрались и ждут тебя.

– Пускай ждут на здоровье, – глухо донеслось из-за двери.

– Но, Джон, ты ведь отлично знаешь (как, однако, трудно придавать голосу убедительность, когда кричишь), что я их пригласил именно на встречу с тобой.

– Прежде надо было меня спросить, хочу ли я с ними встретиться.

– Ты ведь никогда раньше не отказывался.

– А вот теперь отказываюсь. Хватит.

– Но ты ж не подведешь друга, – льстиво проорал Бернард. – Ну сделай одолжение, Джон.

– Нет.

– Ты это серьезно?

– Да.

– Но мне что же прикажешь делать? – простонал в отчаянии Бернард.

– Убирайся к черту! – рявкнуло раздраженно за дверью.

– Но у нас сегодня сам архипеснослов Кентерберийский, – чуть не плача, крикнул Бернард.

– Аи яа таква! – Единственно лишь на языке зуньи способен был Дикарь с достаточной силой выразить свое отношение к архипеснослову.

Так и пришлось сникшему Бернарду вернуться ни с чем и сообщить нетерпеливо ожидающим гостям, что Дикарь сегодня не появится. Весть эта была встречена негодованием. Мужчины гневались, поскольку впустую потратили свои любезности на замухрышку Бернарда с его дурной репутацией и еретическими взглядами.

– Сыграть такую шуточку со мной! – восклицал архипеснослов. – Со мной!

Дам же бесило то, что ими под ложным предлогом попользовался жалкий субъект, хлебнувший спирта во младенчестве, – человечек с тельцем гамма-минусовика. Это просто безобразие – и они возмущались все громче и громче. Особенно язвительна была итонская директриса.

Только Линайна молчала.