Престол Немедии

 – Ва иллаха илла Аллах, Мухаммад расуль Аллах…петь будем, да… – узбек икнул и спросил прямо: – Что спеть-то?

– Знаешь, любезный, мы вовсе не нуждаемся в увеселении… – вежливо произнес Шамсудин, но азиат, свежо и пряно пахнущий ногами, шаурмой и водкой, лишь утвердился в своем заблуждении, что именно его песен господам и не хватает, рванул струны домры и заголосил на всю гостиницу:

– В белосте-е-енном Хоарезме, что ласка-а-аем синим морем, рос цветок мужской услады с нежным именем Зуле-е-ейна…

Орал он, как некормленный ишак, а домру не настраивали, наверно, лет десять.

– Титька тараканья, этого еще не хватало! – девушка с каштановыми косами в сердцах ударила ладонью по столу, и Исмаилу почудилось, будто ее ногти на миг стали раза в два длиннее обычных человеческих, словно вдруг из ножен высунулись пять острых кинжалов. Барыга на всякий случай осенил себя охранным знаком – но москвичка вновь сжала руку в кулачок, и теперь ее ногти выглядели не более устрашающе, чем у любой столичной модницы.

– Любезный, мы же тебе сказали, что… – терпеливый Шамсудин сделал вторую попытку.

– …Но эмир сластолюби-ивый, разлучив Зулейну с ми-илым… – безжалостно продолжал узбек, терзая в поэтическом экстазе неповинную домру, – в свой гарем ее запря-а-атал, чтобы честь ее девичью…

– Вот про это, пожалуйста, поподробнее, – заинтересовался славянин, приготовившись слушать.

– Я его сейчас убью! – зашипела жена консула, и было непонятно, о ком она – о дурнопахнущем менестреле или своем черноволосом спутнике.

Шамсудин поднялся из-за стола и взглянул в упор на разошедшегося певца.

– Любезный, ты нас утомил, – очень тихо произнес он, и азиат мигом умолк. Потому что даже хмельной угар и упоение собственным искусством не помешали ему увидеть в глазах низенького вежливого путника, что чужая смерть для него – зрелище заурядное и даже приевшееся. Следовательно, одним неудачливым певцом больше, одним меньше – для этого спокойного господина значения не имело.

– Ну вот, на самом интересном месте, – проворчал славянин, когда протрезвевший сын степей убрался восвояси. – Мрачные же у меня попутчики – даже песен не любят…

– Ну, вообще-то что решаем? – напомнил о себе Исмаил, доставая бумажник.