Тевтонка

Кашлянув, Грета приветственно подняла руку:

– Что случилось, брат Кнауф?

Шлем со львом повернулся к ней:

– О, Генрих. Уже на свободе. И сколько палок тебе влепили?

– Пятьсот, – поморщилась Грета, поведя плечом. Рубцы снова заныли.

– Дёшево отделался, за две недели отлучки-то. Тебе в Высокий замок? Проходи.

Грета отсалютовала стражникам и ступила на мост. Вокруг суетилось с десяток каменщиков, люди по цепочке передавали кирпичи.

– Безобраз! Безобраз! – нёсся вслед возмущённый рёв.

– Это наш Мастер по доспеху, – терпеливо объяснял брат Кнауф. – Идёт, значит, надо.

– А мне не над? Не над?..

По крайней мере, если кто-то и следил за Гретой, ему не пройти мост.

Вот он, Высокий замок! Сюда женщин вообще не пускают, кроме монахинь из госпиталя. Хотя говорят, что во времена магистра фон Ротенштайна возле рефектария[6 - Трапезная] был бордель. Говорят, стараясь не разжимать зубов, а то ведь у комтура колесо пустым не застоится.

Слева над воротами висела медная табличка, отмечая уровень воды весной позапрошлого года. Тогда река поднялась настолько, что затопила крыши и по печным трубам в залы лились ручьи. Все замковые запасы погибли, до нового урожая было далеко, и над Мариенбургом навис голод.

А когда вода спала, появились лягушки: моря, океаны лягушек. Открываешь дверь – и невозможно пройти по двору, под ногами всё шевелится и квакает. Они были на крышах, на лавках в часовне, в постели Великого Магистра.

Один брат Поль из Прованса не унывал:

– О, мон шер, изисканний деликатес! – завопил он на всю трапезную, выудив из своей ячменной похлёбки лягающуюся жабу. – Смотрите, какие мьясистие ляпьки.

Поль принялся готовить лягушек. Он их вялил, коптил, мариновал. Братья, кривясь, попробовали…

И присоединились к французу, захрустели поджаренными лапками. Скоро в замке не осталось ни одного головастика.

Во дворе чернел колодец, два охраняющих его брата помахали Грете, она лишь мотнула головой – некогда сейчас разговаривать. На крыше колодца стоял бронзовый пеликан.

По преданию, эта птица настолько полюбила своих детей, что задушила их в объятиях, потом расклевала себе грудь и кровью оживила птенцов.