Последний миллион долларов

Имея доступ к множеству летящих и не летящих шелковых платьев, Катя сидела и лениво пролистывала глянцевый журнал в кофте, больше всего по фасону напоминавшей мешок картошки, цвета же той самой картошки и в гигантских кроссовках, которые ее муж называл не иначе как говнодавами, впрочем, продвинутые западные модники называли их точно так же – "ugly shoes", при этом сметая их с полок прилавков. Ниже кофты на Кате было надето нечто вроде портков деда Онуфрия, на этот раз цвета неотмытой от навоза картошки. Все эти вещи были от невероятно модного в последние годы бренда Balenciaga – ах, если бы в начале двадцатого столетия Кристофаль Баленсиага, шивший утонченные, женственные платья, мог представить что станет однажды создаваться под его именем! Пожалуй, Кристофаль Баленсиага, увидев наряд Кати, не только бы перевернулся в гробу, но и завертелся бы подобно вентилятору, так что и ад бы замерз, и, если он это где-то там и видел, то все грешники, жарившиеся на сковородках, должны были сказать Кати и ее подругам искреннее спасибо – у женщин ее круга новые творения Balenciaga пользовались бешеным успехом, у их же мужей, оплачивавших портки деда Онуфрия цвета навозной картошки, одно слово Баленсиага вызывало лютую ненависть и нервный тик.

Почему-то твердолобые мужчины упрямо отказывались понимать ультрамодные вещи, им неизменно нравились черные кружевные платья Дольче Габбана – фи, какое мещанство! Если все эти олигархи, бизнесмены и чиновники в чем-то и объединялись, то только в дружной ненависти к Balenciaga. Муж Кати даже угрожал лично сжечь всю ее внушительную коллекцию Balenciaga, если еще хоть раз увидит ее в говнодавах и мешках из-под картошки.

Вот почему Катя, услышав звук открываемой двери и тяжелую поступь мужа, возвращавшегося с работы гораздо раньше, чем обычно, засуетилась так, словно прятала любовника под кроватью.

–Милый, ты что так рано? – сказала она вошедшему крепко сбитому, но все же не толстому и не обрюзгшему, как мужья ее подруг, мужчине лет пятидесяти, виновато косясь на свои говнодавы.

"Что ж, если во всем этом и можно найти какие-то плюсы, так это то, что я наконец избавлюсь от Ба-лен-си-а-ги", – с мрачным удовлетворением подумал Николай Александрович (даже мысленно он произносил ненавистное слово с особенным, неописуемым никакими красками озлоблением). Еще он подумал, что им всем стоило бы разориться, чтобы наконец избавиться от…от…того-кого-не-следует-называть.