Немного страха в холодной воде

А Фельдмаршал два часа в больнице провел – пока врача дождался, пока глаза промывали да укол для дезинфекции делали…

– А продукты, что Павлов покупал, Суворов видел?

– Не знаю, – задумчиво покачала головой Матрена, помолчала, гоняя по загорелому лицу недоуменные морщины. – Странный он какой-то, Герман этот. Вроде образованный. Ходит весь в черном, на пуговицы доверху застегнутый, за два года в огороде клубня картошки не посадил… Приезжают к нему всякие – подозрительные…

– Это какие же?

Матрена склонилась над столом, зашептала:

– А подозрительные.

Молодые да стриженые либо патлатые. Ведут себя тихо. Не пьют. С девками не шебуршатся. Мы с Терентьевной думаем – не сектанты ли, а?

«Понятно, – внутренне усмехнулась баба Надя. – По мнению деревни, если мужик не пьет и картошку в огороде не сажает, значит – сектант».

– Я вот за два года ни разу в его доме не была… Не пускает Герман никого… Может, там капище какое, а, Надежда?

Надежда Прохоровна фыркнула. Но комментировать предположение не стала – всякое бывает, на деревне глаз у людей зоркий, а она этого Павлова еще и не представляет.

Помнится, несколько лет назад сама своего соседа-профессора Арнольдовича за полоумного чудика принимала.

– Карпыч к нему в дом несколько раз пытался прорваться – все ж образованные мужики, нашли б о чем поговорить, но дальше сеней не попадал. Встает Герман в дверях, за косяки держится… Смотрит, как будто колья в глаза вбивает – бррр! Точно – сектант!

Сказала, откинулась назад, вроде бы добавить чего по делу собираясь, но, бросив взгляд в окошко, пробормотала огорченно:

– О, помяни только черта…

– Павлов? – привставая с табурета и вытягивая шею в сторону окна, предположила баба Надя.

– Как же! – фыркнула золовка. – Фельдмаршал собственной персоной несется! Наверное, доложили уже о твоем приезде…

По полыхающей под закатным солнцем улице торопливо шагал невысокий коренастый субъект в одетой поверх майки распахнутой рубашке, в теннисных туфлях на босу ногу, с фотоаппаратом на груди.

Что-то отдаленно знакомое было в его лице, но припомнить Суворова на застольях в этом доме Надежда Прохоровна так и не смогла. На улице мелькал, здоровался важно, но простых сельчан тогда визитами не баловал.

Нынче же, пробегая мимо Полкана, поздоровался даже с собакой. Песик ответил ему ленивым «тяф», из лопухов вылезти и не подумал, постукал по травке жестким хвостом и сонно смежил веки. На улице было все еще жарко.