Дело толстых

Борсетку стащили у меня и Ляльки. Мы с Лялькой и объясняться станем.

– Но ведь девчонка скажет…

– Да мало ли, что она скажет! Воровка, шантажистка и преступница! Она может выкручиваться как угодно! Следаки и не таких артистов видели. Но, Боря, пулевое ранение на плече у Вовы, а не у нее. Кому поверят? Мы, дорогой мой, потерпевшие.

– Вова тоже не ангел, – буркнул Гольдман, – в милиции на него досье заведут толщиной с «Войну и мир».

– Конечно, – кивнула Марта. – Досье. А кого, как не Вову, ко всяким воровкам посылать? Отца Серафима? Нет, Боря, все логично.

В ментовке не дураки сидят, там знают, чем Вова в нашей конторе занимается. Он, Боря, щекотливые вопросы улаживает и за это деньги получает.

Гольдман вскочил на ноги и начал кружить по комнате. «Так-так-так», – бормотал Борис Аркадьевич, его щеки тряслись, губы шевелились почти без звука.

– Значит, ты предлагаешь… – начал он.

– Я, – жестко оборвала Домино, – ничего не предлагаю. Хочешь – отвезу тебя в аэропорт, хочешь – Ляльке позвоню.

Выбирать тебе. Впрочем… я могу тебя и к девчонке доставить. Авось в тебя она не выстрелит. Договоришься. Откупишься.

В половине седьмого утра Марта поехала в шестую больницу. Распихав по белым халатам взятки, она прошла в палату Гудвина и, не смущаясь, разбудила спящего после операции под наркозом подельника.

– Подъем, Вова. Наши в городе. Боря сидит у меня и пишет заявление. Лялька тоже там, ждем только адвоката.

В глазах Гудвина плавал наркотический туман. Вова облизал сухим языком потрескавшиеся губы и просипел:

– Заяву отдавайте по твоему адресу… там мой старлей трубит.

Я ему позвоню, скажу, чтоб постарался дело себе взять.

– Хорошо. – Марта поднесла к Вовиным губам чайничек и напоила водой.

– Лялька согласна?

– Угу. Любит она тебя, Вова, никак не пойму за что.

Гудвин довольно оскалился:

– Есть за что, Домино.

– С меня одного потребовала – никогда не называть Лялькой. Говорит, с детства кукольных имен не выносит.

– Боря как?

– Плачет.

Птичку жалко.

Гудвин пристально поглядел на Марту, потом откинулся на подушку и, разглядывая белый больничный потолок, спросил:

– А тебе, Домино, не жалко девочку?

Домино поправила на Вове одеяло, погладила больного по волосам и тихо произнесла:

– А меня, Вова, жалел кто-нибудь?

Гудвин скосил глаза на Марту:

– Тебя пожалеешь…

– А ты попробуй. Если девчонка сильная, выдержит. Из зоны вытащу, денег дам. Захочет, на работу устрою.