Элементарно, Борис!

Хотя, чего я придираюсь – может человек так горе переживает? Смерть мужа не рядовое событие в жизни.

– Будете чай? – Тамила Леонидовна отвернулась от нас и прошествовала вглубь квартиры. Мы потопали следом. Хозяйка привела нас на кухню. У меня создалось ощущение, что мадам приняла на грудь, но никаких следов подтверждающих подобное предположение не обнаруживалось.

– Я не пью – словно прочитав мои мысли – медленно произнесла вдова.

– Мы и не думали – пискнула Мышь.

– Поначалу все так думают.

– Когда вы видели супруга последний раз? – я не знал, о чем её спрашивать и решил начать с того, о чем спрашивают во всех детективных фильмах.

– Меня об этом уже спрашивали – спокойно ответила она, и замолчала.

Блин, ну что за фигня! Я думал – она начнет что-то рассказывать, и я по ходу придумаю, о чем еще эту Тамилу можно поспрашивать. Мне так вообще без разницы. Не надо было в это впутываться вообще.

И тут в дело вмешалась Мышь:

– А ваш супруг оставил завещание? Кто наследует все его имущество?

– Я об этом уже рассказывала вашему сотруднику – дама стала как-то подозрительно на нас смотреть.

– Извините нас, Тамила Леонидовна, мы не из полиции, мы из страховой компании. Вам что-нибудь известно о том, почему ваш муж оформил договор страхования жизни?

Дама посмотрела на нас ненавидящим взглядом и медленно, акцентируя каждое слово, произнесла:

– Я.

Я направился к выходу, потянув за собой Мышь, которая по ходу пыталась вырваться и верещала:

– Сумма страховки входит в наследственную массу, вы можете оспорить правомерность назначения получателя страховки, мы вам поможем.

Я легонько её встряхнул и буквально выволок на лестничную площадку. Дверь за нами захлопнулась, ну прямо как двери замка в «Бременских музыкантах», честное слово.

– Алекс! Что вы себе позволяете! – пухлые щечки Мыши возмущенно полыхали благородным румянцем.

– Я позволяю? Я? Это ты провалила все дело! Кто просил рассказывать про страховую? Надо было оставить тебя на лестнице! Не хватает ума вести себя по ситуации – молчала бы в тряпочку.

Сказать, что я рассердился – ничего не сказать. Надо было вообще обходиться без этой курицы. Сидела бы дома, вязала варежки.