Немиров дол. Тень

Над головой шелестела громадная крона, давала людям возрождающую к жизни прохладную тень.

Медово-золотой вечер плыл в мареве, оглушительно стрекотали кузнечики. Рядом на земле вповалку лежали наёмные пахари, тяжело дышали. Дарьян был тут же. В его теле ровно гудела каждая жилка, и даже жажда ощущалась отстранённо, не могла заставить дотянуться до ковша в бочонке с водой.

Прошлой весной на пахарском сходе отчим заявил на два надела больше обычного и получил их. Засеял. Потом были беспрестанные мольбы и подношения Живе.

Зима и весна всеми приметами обещали тёплое, без гнилых затяжных дождей лето, поэтому разговоры плугарей то и дело съезжали к будущей выгоде с осенних продаж.

Лето действительно выдалось не мокрое. Совсем. Было даже не жаркое – знойное. Зерна собрали лишь немногим больше засеянного. Людям осталась только разработанная земля, сухая, алчущая высосать через пот всю до последней капли человеческую радость, а потом и саму их жалкую, пустую уже жизнь.

– Не думал, что плугарям случится зерно покупать, – мрачные думы отразились в голосе.

 – А здесь хлеба вдоволь, чёрствый скотине отдают.

– Бразд надеется, в этом году…

– Не надо! – раздражённо оборвал Дарьян. – Его надежды год от года не меняются, – предвкушение чёрной, двужильной и возможно бесполезной работы запалило гнев.

– Это удел плугаря, – мать нежно, примиряюще провела рукой по его волосам. Тыльной стороной ладони погладила упругую плотную щёку. – Редко бывают такие плохие года, как прошлый.

И нам ещё не случалось терять дань. Род и Жива нас не оставят. Никогда не оставляли. Такая у нас доля.

– Значит, это самая глупая доля из всех, – не сдержался Дарьян.

Почти стемнело, во мраке конюшни лицо можно было скорее угадать, чем увидеть, увещевать сына не стала, понимала его досаду.

– Пойдём спать, – она поднялась. Её подбородок лишь самую малость возвышался над его макушкой, поцеловала волосы, теперь пахнущие не родным, не тёплым и сладким, а горькими чужими травами.

 – Завтра Светило вновь взойдёт и принесёт радость.

Ещё сердитый, Дарьян на купеческое подворье, где матери выделили лавку для ночлега, идти отказался.

– Домой выезжаем утром, – вздохнула она.

Проводил мать до выхода из конюшни и вымученно на прощанье улыбнулся, даже её живительная ласка не развеяла мрачные думы.

Вкрадчивые шаги стихли быстро, а белый платок продолжал будто бы сиять, но и он вскоре утонул в сумерках. Осталось лишь дыхание ночи.