Вошь на гребешке

– Сдайся и выйди, он сам себя сожрет! – завизжала Ружана, пряча лицо в ладонях, но продолжая подглядывать за боем сквозь щели меж пальцами.

– Светл, уйми мелюзгу, – приказала Тэра, не оборачиваясь. – Уши болят.

– Надо помочь, – невпопад прошептал Светл, откликаясь на имя и совершенно не разбирая смысл приказа.

– Вы обманули меня, – хрипло выдавил Йонгар, завершив работу с барьером. – Такое не прощают. Вы…

– Ты даже не личинка, – Тэра все же перевела взгляд. – Откуда бы тебе знать, что такое прощение? Оно – удел сильных.

Ты явился ко мне, рассуждая о великанах и упоминая родного отца, ты просил сердце Милены и клялся в верности старому закону. Ты, наемный соглядатай зарвавшейся и запутавшейся бабенки, готовой уплатить любую цену за право… не платить лично.

Йонгар зарычал и потянулся к кинжалу на поясе.

Зверь снова швырнул противницу на невидимую стену и немедленно прыгнул сам, притискивая сберегаемое доспехом тело к преграде и норовя удушить, раздавить, проколоть массивными шипами брюха.

Ружана завизжала, вытянула руку, указывая за лес, далеко – и сползла без сил в траву.

Ветви взволновались, на листве проявилась мелкая первичной рябь, Бэл почувствовал соленый металл во рту: спайка тянула бытие на себя, выворачивала мир, свинчивала его узким ураганным смерчем, замыкая слои складок все плотнее, до неразъединимости.

– У перевертыша нет слабых мест, одолеть его в круге невозможно и лучшему воину, даже ангу из ясномогучих южных, – скороговоркой бормотал Йонгар, потно сжимая рукоять кинжала.

 – Но часть твари тут, и это – ты, старая лживая дрянь! Ты…

Руннар разочарованно взвыл, извернулся в прыжке, желая перекусить гибкое тело противницы, утекшей из ловушки.

Бэл чуть отстранил малыша Вроста, которого по-прежнему держал при себе – и шагнул вперед, позволяя рудному клинку покинуть ножны. Пацан, освободившись из-под руки старшего, охнул и метнулся к границе боя. Распластался по незримой преграде, зашарил ладонями, норовя привлечь внимание Черны – или выискивая невозможную лазейку, позволяющую пробраться туда, где ему – не место… и никому иному тоже.

Снова завыла умирающим зверьком Ружана, растирая слезы, поползла по траве, все ближе к ногам хозяйки замка.

– Не губите… Умоляю… Вы не можете так вот…

Здешние и чужие вальзы стояли темной слитной стеной, смотрели за лес и едва смели дышать, не по-людски скалясь, постанывая на выдохе: вихрь острейшей, глубочайшей спайки все рос и рос, парализуя их волю.