Вошь на гребешке

Вечер, будто сговорившись с людьми, разогнал самые малые облака и усердно ворошил закатное кострище, поддерживая тление света, давая завершить дело ковки без нарушения древних заветов.

– Исполнено? – негромко пробасил угольщик, и Черна впервые сообразила, что теперь его надо звать именно так. По смерти отца старший сын законно унаследовал дело. Если припомнить, так и прежде с сухостоем ходил говорить он, прихватив меньшого брата, пока отец суетился и готовил яму для работы… Угольщик вздохнул и улыбнулся. – А ведь так и есть, управились мы.

– Еще нет, – возразила Черна, откладывая молоточек.

Пот застил взгляд, мешал рассмотреть буро-пепельный клинок. Ладный, не особенно длинный и достаточно узкий, нарядно обтянутый плетением узора. Лишь настоящее живое оружие само избирает рисунок шкуры. Кровь мира самовольна и капризна в работе: или охотно принимает форму, согласившись стать частью человека, или исходит на упомянутый Черной еще на торжище «пшик», выковываясь в сплошную окалину и ломкий, неделовой металл.

Клинок этого дня был хорош собою без броскости и глупого блеска. Он еще хранил жар, но уже отказывался менять форму.

– Белёк, принимай, – тихо велела Черна.

– Руками? —переспросил парень, хотя знал правило и вряд ли боялся сжечь кожу. Тут иное, он по-прежнему не верил, что чудо дастся ему в ладони.

Черна фыркнула. Угольщик захохотал – огромный, чернолицый от копоти и страшный в потеках пота, как сам ночной лес. Тяжелой рукой он поддел Белька под затылок и толкнул к наковальне.

Ученик Тэры Арианы облизнул губы, прокашлялся, поправил рубаху. Наконец кивнул, встал на колени, опираясь о край наковальни: жилы на больной ноге снова подвели, не допустили свободного движения.

– Я не предам тебя, – тихо пообещал Белёк.

Ладони дрогнули, несмело потянулись к бурому горячему клинку. Левая легла на основание, пока что лишенное рукояти, правая поддела легкое острие. Клинок вздохнул и отозвался на завершение избрания звоном, неразличимым уху, но внятным всем участникам ковки.

Закат, будто задутый ветерком, погас. Пульс живой стали сделался явственным: он бился заодно с сердцем того, для кого теперь стал неотделимой частью.

– Ладошки не напекло? – полюбопытствовал угольщик.

– Хорошо, тепло, – Белёк расплылся в блаженной улыбке. – Спокойно.

– Пора идти к Тэре, – напомнила Черна.

Сказав неизбежное, она с долей настороженности глянула на приятеля. Неопределенность и тем более угроза перемен всегда заставляли Белька вздрагивать.