Вошь на гребешке

Этим я натянула нить внимания тварей и помогла им заметить рыженькую. Я в общем-то убила её… почти. Или хуже чем убила. Спаси меня серебряная лань, да во что же я вляпалась? Я ведь не хотела… совсем как тогда, со Светлом – я не хотела дурного. И теперь сижу тут, а мой вууд разгуливает по городу. Мой вууд. Тот, для кого смерть – наслаждение и лакомство.

Глава 11. Бэл. Долг старшего ученика

Нитль, слой мира возле последнего корня жизни Бэла, первого ученика Тэры Арианы, зарезанного ничтожнейшей из её учениц

«Слабаки мечтают о красивой смерти, на большее их всяко уж не хватает», – сказала однажды Черна, тогда еще девчонка лет двенадцати.

Давнее, забытое воспоминание вдруг проявилось перед внутренним взором Бэла ярче и притягательнее, чем видения грядущего, порою доступные опытному вальзу севера.

В двенадцать Черна состояла из острых углов и сухих жил, наспех, без аккуратности навитых на кости и плотно обтянутых смугловатой от летнего загара кожей. Волосы, остриженные под корень по весне, где-то еще топорщились щипанной травой, а где-то лежали, как зализанные.

Прическа редко беспокоила Черну… В сущности, она считанные разы проявляла то, что прочим людям ведомо как беспокойство, сомнение в себе – смутное и подспудное, постыдное к высказыванию вслух и, тем более, – показу на общее обозрение. Вот и тогда Черна взбила волосы, повозив пятерней по голове. По-звериному встряхнулась: тоскливо стоять и ждать, пока кто-то насмотрится на картину, скучную ей и, следовательно, недостойную внимания приятеля.

Проявив еще толику терпения, Черна погрела ладони у живого огня замкового камина, сунула палец в ухо и покопалась там, сопя и жмурясь. Терпение иссякло. Черна повернулась к приятелю, насмешливо и в то же время сочувственно наблюдая, как худенький кривоплечий Белек – себя он помнил надежно, не приукрашивая и не обольщаясь – восхищенно вздыхает. Он прокрался тайком, чтобы насладиться созерцанием картины, что украшает стену над камином в главном зале замка Файен.

В рамке из узловатого жароцвета, обвивающего корнями крупные гроздья жар-камня, кипел непрестанный бой. Он длился с тех самых пор, как неизвестный ни Черне, ни Бельку мастер завершил соединение своего дара со своим же пониманием легенды о трагедии бессветной зимы.

В рамке великан – его мастер видел огромным, как и подобает, если верить глазам, а не сути – выкашивал сверкающим рудным клинком несметные полчища исподников, черных, прущих из мировых трещин.