Последние дни Пангеи. Первое чувство

Никто не станет бегать за Рапторами! О Разаврах я намерено промолчу… Ай! – не сдержался ловчий. – Я даже боюсь себе представить, как ты собрался охотиться на них! Интересно, кто кого быстрее выследит – Разавр тебя или ты его?

– Думаешь, я такой глупый? Конечно, он меня. Но когда мне явятся глаза Заврини – всё будет иначе! Я не стану охотиться на безобидных существ, – протестовал Салас. – Отряды всегда защищали и прогоняли Разавров от стойбища. Почему бы не начать на них охоту?

– Ты всерьёз считаешь, что отгонять стаю Разавров от стойбища равносильно охоте? Неужто ты действительно надумал себе, юнец, что самый смышленый? Даже если их кровь была бы чуждой нам, никто из вожаков ни под каким предлогом не стал бы рисковать сородичами! Голодные Разавры за туши наши не готовы дохнуть, поэтому, когда чувствуют смертельную угрозу, отступают от поселений.

– Я не боюсь Разавров! И…

Пока юный загонщик рассуждал о несправедливостях охоты, гигант зафыркал и, вытянув шею, стал принюхиваться и взволнованно оглядываться по сторонам, постепенно передвигаясь прочь от подготовленной засады. Ящер почувствовал что-то неладное, и Таро обратил на это внимание. Мужчина условным жестом остановил очередную болтовню подростка и мгновенно воплотил взор. Салас же замер, наблюдая за сородичем.

Белки глаз Таро налились жёлтым цветом, а зрачки сузились. Яркие краски реального мира – неба, травы, кустарников и прочей растительности – во взоре ловчего растворились и обрели холодные серые оттенки. Восприятие в глазах охотника ослабило свет Великого Огня, всё вокруг побледнело, и лишь некоторые подробности окружения, которым Таро уделял особое внимание, концентрируя на них свой зрак, удерживали цвет действительности. Шелест травы, шуршание листьев от порывов ветра, гул насекомых – вокруг стихло всё, раздаваясь еле слышным эхом в подсознании мужчины.

Таро внимательно осмотрелся. Глаза Заврини – глаза охотника – позволяли видеть, слышать и различать всё живое вокруг. Пронизывая расстояние взглядом, Таро вдали мог углядеть то, что людскому взору было не под силу.