Погоня за ветром

– Вот как! – Альдона внезапно вскочила, быстро натянула на себя платье, бросила Варлааму его порты и рубаху.

– А ну, одевайся! Живо! – прикрикнула молодица. – Вот я сейчас пойду и расскажу всё брату! Скажу, что ты вынюхиваешь тут по указке этого противного Льва! Что ты лазутчик и измышляешь недоброе! А уж брат заставит тебя выложить всю правду! О, Господи! Какая же я дура! С кем я связалась! На кого положила глаз!

Она сокрушённо закрыла руками лицо.

– Альдона! Перестань, не гневайся! Княгиня! Это не так, всё не так! Я не знал, ты не знала! Люба ты мне! И ничего, слышишь, ничего николи супротив тебя я не сделаю! Ну, не молчи же, скажи хоть что-нибудь! – в отчаянии воскликнул Варлаам.

Ответом ему была хлёсткая, обжигающая пощёчина, такая сильная, что он от неожиданности не удержался на ногах и рухнул в камышовые заросли.

Альдона зло расхохоталась.

Кусая в волнении уста, Варлаам поднялся и стал торопливо одеваться.

– Если бы я был лазутчиком, измышлял ковы, разве я открылся бы? – решил слукавить он, чувствуя вдруг, как земля словно бы уходит у него из-под ног.

Он не мог лгать этой женщине, подарившей ему любовь, но и сказать всё начистоту тоже не осмеливался. Это погубило бы и его самого, и Тихона, и привело бы бог весть к чему, может, и к войне Льва со Шварном и Войшелгом. Тогда пострадают все: и русины, и литвины, и Альдона тоже. Ради блага иногда приходится быть не до конца искренним.

– Если бы я задумал что-нибудь худое, разве посмел бы… Посмел бы… – не докончил он.

Альдона резко оборвала его:

– Хорошо, я поверю тебе. Но отныне это неважно. Отвези меня на берег и уходи. Больше не хочу тебя видеть. И если узнаю, что таишь ты в душе лихое, что зло князю Войшелгу или князю Шварну хочешь сотворить, берегись! Отыщу я тебя, и тогда не будет тебе пощады!

Слова молодой женщины долго ещё звенели у Варлаама в ушах. Он молча и яростно грёб вёслами, челн быстро скользил по успокоенной, ровной глади Гальве. Было совсем безветренно, исчезли прежние их спутники – маленькие волны, и на душе у Варлаама стало тоскливо, уныло, противно.

Нарушив наконец молчание, он сказал:

– А глупо всё это, Альдона. Вот так, в камышах, тайком. Или как иные – всю жизнь лазят по подворотням, прячутся по углам, целуются в тёмных переулках. Любовь, пусть и телесная, иною должна быть – открытой, прямой, безоглядчивой.

Княгиня ничего не ответила, а только посмотрела на него с грустной задумчивостью в светлых глазах.