Весточка с той стороны

Горе некоторых скорбящих родственников покойного, как и показная грусть, вкупе с плохо скрываемым равнодушием многих присутствующих на похоронах, не может не задевать вас до глубины души. Но – также и познавательно. Особенно, если похороны, – условно, скажем, мусульманские, а вы, – как будто бы, православный».

Так немного пространно размышлял Никита Байков, оглядывая мужчин, построившихся во дворе одной небольшой шеренгой перед импровизированным постаментом из табуреток с носилками, на котором лежало завернутое в ковёр тело его покойного друга, Искандера Мухаметова.

Стоявший рядом молоденький упитанный мулла в белых одеждах перебирал чётки и готовился к жаназе, заупокойной молитве. Он хотел было сделать замечание, что строиться надо не меньше, чем в три ряда, но воздержался: народу пришло мало. Расшитая замысловатыми узорами тюбетейка, хотя и плохо скрывала глубокие залысины, предвещавшие скорое облысение, всё же добавляла неказистому облику его толику той важности, которая столь необходима человеку, претендующему на особые отношения со Всевышним.

Но всё портил небольшой рост. Круглое скуластое лицо обрамляла жиденькая бородёнка, что неизбежно делало муллу старше, но отнюдь не солиднее. Что-то неуловимо неприятное читалось в нём для Никиты. Может, то самое плохо скрываемое равнодушие в его блёклых, будто выцветших на ярком солнце, светло-зеленых глазах?

Двор казался небольшим, и тем занятней было поразмыслить, как это столько дорогих чёрных машин с тонированными стёклами в него втиснулись.

Среди них чужеродным пришельцем выделялся розовый «Бентли».

«Что за нелепица такая: "Бентли" розовый, надо же. Неужели жив еще сетевой маркетинг?» – подумал Байков, а потом вдруг спохватился, и у него тут же мелькнуло виноватое: «Господи, и о чем это я? Ведь здесь же – Муха. Искандер. Друг мой».

Никита на мгновение крепко зажмурился и покачал головой. Поверить в это нелегко: друг ушел внезапно, и всего-то – в тридцать лет.

У входа в подъезд томились в ожидании женщины.

Головы они повязали платками. Лица их, как представлялось Никите, являли собой полнейшую безучастность и абсолютное безразличие.

Время от времени Никита обращал внимание на то, что иногда мыслит почти на автомате, какими-то газетно-протокольными штампами. Он тогда нещадно корил себя: ты уже давно болен пресловутым «канцеляритом», и с этим надо что-то делать. Он всякий раз давал зарок покончить наконец с ненавистной работой стряпчего (так он иногда себя называл).