Дигридское золото

Братишку с собой не взяла. А Бавва мне сказала, что госпожа, вроде как, звала его.

Барсифу не хотелось снова говорить на эту тему. Об этом столько было сказано без него и им, что она стала похожа на истёртые до дыр штаны, которые надевают десять лет подряд. Поэтому парень решил отшутиться:

– Я лично рад, что она одна. Госпожа точно не будет тратить деньги на женщин и карты, верно ведь? Ха!

– Хах, ну точно. А что твой отец?

Щека Барсифа нервно дёрнулась. Об этом с ним говорили даже чаще, чем о госпоже. Но из уважения к Червю он не стал ни ёрничать, ни возмущаться и ответил прямо:

– Как новость прошла, что она вернулась, так он ни одного вечера ещё не молчал.

Где он только столько злобы берет? Ума не приложу.

– Он же тысячник! Им положено быть злыми, как казённым собакам.

– Уже пару лет как на пенсии, – пробурчал Сынка.

– Ну, профессиональные привычки. А ты что?

– А что я?

– Ты ж вроде к псарям хотел пойти. Чё, не получилось?

– Эх, да как-то передумал. Раздражают меня эти собаки.

Убил бы некоторых. Но нет, там всех любить надо. Терпения мне не хватает, Червь. Мачеха говорит, что это я в отца такой.

На самом деле Барсиф отказался от своей мечты совсем по другой причине. После того случая в детстве он стал часто ходить к псарням. И в пятнадцать заметил то, что могло присниться только в страшном сне – любая ссора в семье заставляла привычных лохмачей и ящерок обходить его и сторониться протянутой руки, какой бы кусок мяса он ни протягивал. Они словно чувствовали раздражение парня, страх или гнев, даже если Барсиф сидел в соседней комнате.

А когда Сынке пошёл третий десяток, собаки начали выть. Изредка. В моменты, когда он испытывал особенно яркие эмоции. По крайней мере, ему так казалось.

Никто не знал, как можно проверить человека: порченый он или нет. Кроме Капальщицы, конечно. Но Барсиф и так знал. А стоило ему услышать, что сделалось с собаками в присутствии госпожи усмерки, то и вовсе откинул последние сомнения. Он усмер. Такой же, как Радис. Вот только, видно, совсем слабенький, раз его странностей так никто и не заметил.

Или все просто делали вид, что ничего не понимают.

На прибыльном и несложном ремесле псаря пришлось поставить крест, а Уснат настоял на постоянной службе в гарнизоне. В паскуды парня не взяли, а вот в шавки приняли с радостью. И он был даже доволен. Служба шла не в тягость, и Барсиф иногда забывал, что если кто-то узнает его маленькую тайну, то приятной жизни может прийти жестокий конец.