Догхантер

– Чересчур много времени проводишь с гитарой! – папа очевидно недоволен мной. – Хоть бы убрал что ли. Почему не приготовил ужин?

Оставив меня на попечение отца, мама покинула этот мир, когда я был ещё ребёнком. Отец не женился повторно. И часть хозяйственных хлопот легла на мои плечи.

– Хочу сочинить песню, – мечтательно произнёс я.

Мой отец – физик по образованию, вынужденный служить на электроприборостроительном заводе простым токарем. Он никогда не ценил творческие порывы моей души.

– Что ты делаешь целыми днями? Тебе двадцать, а ты до сих пор не определился, чем будешь заниматься.

Матери было бы стыдно за тебя.

– Мне плевать на это, – я равнодушно пожал плечами. – А маме уже всё фиолетово.

Отец пристально поглядел на меня, терпеливо вздохнул и сказал:

– Я слышал, что вы с друзьями отстреливаете собак.

– Это сплетни. Меньше верь тому, что говорят люди, и больше слушай сына.

– Ты вспоминаешь о том, что ты мой сын лишь тогда, когда пустеют карманы.

Я ничего другого и не ожидал от него.

Упрёки, упрёки и ещё раз упрёки. Он никогда не замечал моих достижений. Отложив гитару, я поднялся, заглянул отцу в глаза и не увидел в них ничего кроме пренебрежения. Я стал на голову выше своего старика, поэтому окатил его презрением. Я был сильнее него, и это добавляло уверенности.

– Пойду к друзьям, – объявил я и громко хлопнул дверью.

Кажется, он послал мне в спину: "Чёртов ублюдок!". Отец, если бы ты знал, каких чудовищ иногда порождает мир.

2

Наше любимое занятие – уличное сафари.

На старом уазике, принадлежавшем отцу Женьки Тухлого, мы выехали за окраины С., туда, где обычно собираются в своры и влачат жалкое существование дворняги.

Фары выхватили смутный силуэт. Это был пёс, отбивший от стаи. Или изгнанный. Пёс хромал, видно зимой обморозил правую лапу. Шерсть облазила и клоками свисала с тощих боков. Он едва передвигался. Догнать его не составило труда. Он устало привалился к стене, словно бы его уже не пугала гибель. Измождённый пёс дожидался завершения своей грустной жизни.

Ему опостылел жестокий мир, который не давал ничего кроме тумаков.

Я так сильно ненавидел этого пса, что мог бы голыми руками уничтожить его. Разорвать на части. Он смотрел мне в глаза с почти человеческой тоской. Будто сам просил прикончить его скорее. А может, он проклинал меня в предсмертный миг. Не смог я тогда принять, что ненавижу вовсе не дворнягу, имевшую несчастье очутиться здесь в неподходящий час, но ненавижу себя.