Фельдмаршал в бубенцах

Собой нехорош был, весь оспой погвазданный, а глаза… Ох и глаза! Черные, огненные, и такая тоска в них лютая, будто половина грехов людских ему на душу давит. И ведь что занятно… Жермано монаха привечал. А Рика – та не больно ему радовалась. В третий раз я аккурат стирать пошла на реку, так монаха того с Пеппино видела. Он с малышом на берегу сидел и ласково так по волосам гладил, словно сына родного. А потом гляжу – отвернулся и рукавом рясы глаза утирает. Я уж думала, привиделось. Вон оно как было. И все.

Больше не появлялся он.

А через два года беда налетела, да всю семью и положили. Шептались в деревне, что там темное дело было. Какой-то враль поганый даже болтал, что Рика с Жермано еще при прежнем муже хороводилась. От него и понесла. Люди… Им только дай помелом потрепать.

Но наш пастор на сельском кладбище Ремиджи хоронить не позволил. На опушке леса упокоили, недалече от пепелища. А сына их так и не нашли. Видно, сгорел мальчонка подчистую. Славный был постреленок, смышленый.

Ох, горе… – Повитуха встала, не отирая выступивших на глазах слез, и сурово воззрилась на Орсо: – Господин… не мучайте старуху. Рассказывать – оно так, слова одни. А как вспомнишь – так нутро стынет. И деньги ваши заберите, не нужно мне платы за чужие горести.

Полковник медленно поднялся на ноги.

– Вы имени того монаха не знаете?

– Нет. – Старая повитуха поежилась. – Рика его звала так чудно… На имя вовсе не похоже, вроде клички, скорей. Совсем простенько как-то.

А, вот… Версо. А Жермано братом звал, как многие монахов кличут.

Кондотьер нахмурился:

– И после гибели Ремиджи он больше не появлялся?

– Не знаю. – Женщина отвернулась. – В деревню не входил, а там, у могил… Туда и по сей день никто не ходит. Откуда мне знать.

Орсо помолчал.

– Что ж, спасибо, – проговорил он отрывисто и вышел за дверь, оставив серебро на столе.

Повитуха еще долго стояла у потухшего очага, а потом обернулась, осторожно коснулась оставленных монет и тут же отдернула руку, словно деньги были раскалены.

* * *

– …Вот, – подытожил Пеппо, – поверь, брат, я никогда не был так уверен, что мне конец. Одно было утешение: я поручил своему приятелю уничтожить эту проклятую ладанку, если сам не вернусь.

Годелот хмуро шагал взад и вперед по кладовой. Остановившись, он спросил:

– Какую, говоришь, Орсо фамилию назвал?

– Ремиджи. И он не лжет Я сразу же вспомнил ее. Даже странно, что мог забыть.