Канцлер

Такими мыслями тешил себя Вильямс, сидя у камина в прохладный августовский вечер, когда секретарь принес небольшое, обычной почтой присланное письмецо без обратного адреса. Оно было коротким. Некий господин, не называя себя, нагло назначил Вильямсу свидание на Аничковом мосту завтра в восемь вечера: «Пусть ваша карета на излете моста притормозит, вы правую дверцу отворите, а я подсяду как бы невзначай». Можно было бы посмеяться над бесцеремонным адресатом и бросить письмо в огонь, если бы не тайный гриф, а попросту говоря, пароль, которым это послание сопровождалось.

На следующий день все произошло именно так, как желал безымянный писатель: правая дверца была отворена и в образовавшуюся щель впорхнул маленький, разноцветный, как колибри, господин с огромной шпагой и надуто-надменным выражением лица.

– Трогай, трогай, – прокричал он кучеру по-русски и, перейдя на немецкий, представился: – Барон Иона Блюм, с вашего позволения. Господин посол, я поступаю в полное ваше распоряжение.

Если бы они встали рядом, Иона Блюм, хоть был на каблуках, вряд ли достал бы Вильямсу до плеча. «Чем здесь можно распоряжаться?» – подумал посол с тоской, а вслух произнес:

– Я рад, что кто-то в Лондоне считает мое положение здесь устойчивым.

Ноги барона в башмаках, украшенных пряжками со стразами, не доставали до пола кареты, он неторопливо постукивал ими дружка о дружку, словно торопился бежать куда-то по неотложным делам.

– Не в Лондоне, сэр, а в Берлине, – сказал он быстро.

– То есть абсолютно, – разрушил Вильямс всю таинственность. – Очень экзотическая фамилия.

– Никакой экзотики, обычный псевдоним… А может, и не псевдоним. Граф Сакромозо очень значительный человек!

– Что-то я припоминаю, – Вильямс почесал бровь, он всегда так поступал в минуту задумчивости. – Он не мальтийский рыцарь?

– Пусть будет рыцарь, – согласился Блюм. – Сам он не может ехать в Россию по каким-то только ему известным обстоятельствам.

– Наследил? – усмехнулся Вильямс.

Его уже невыразимо раздражал этот маленький, явно закомплексованный человечек. Откуда у коротышек это извечное желание командовать? Эта потребность в жестком, невежливом тоне? Он ведет себя по меньшей мере как равный. Англичанин никогда не позволил бы себе такого тона.

– Это вне моей компетенции, – важно сказал барон, – а я не желаю обременять себя лишними знаниями.