Единственная Джун

Я прочищаю горло и приподнимаю лицо Джун за подбородок, чтобы она посмотрела на меня. По румяной щеке катятся слезинки – я смахиваю их.

– Трудно быть храбрым. И страшно тоже, – объясняю я. – Но самое лучшее в храбрости – это чувство, которое наступает после.

Она фыркает:

– Какое?

– Думаю, это гордость. Ты гордишься собой за то, что сделал это трудное дело. Все остальные тоже гордятся тобой, и это очень приятно. – Я поднимаю взгляд на миссис Бейли, которая смотрит на нас сверху вниз, ее выражение лица – что-то среднее между нежностью и тревогой.

Может быть, это гордость. Я продолжаю, возвращаясь к Джун: – Джунбаг… ты помнишь, как я сильно боялся спускаться с горки на санках прошлой зимой?

– Да, – бормочет она.

– А когда я наконец отважился скатиться, все болели за меня. Мне было так радостно. Я чувствовал себя счастливым. И это было так весело… Потом я делал это еще раз сто.

– Я помню.

– Ну, это вроде того. Тебе просто нужно быть смелой в первый раз, а потом уже будет намного легче.

И возможно, тебе это так понравится, что тебе захочется это повторить еще раз сто.

Преподавательница танцев вклинивается в разговор, улыбаясь:

– Нам пора идти, Джун. Там тебя ждут раскраски и детские кружки вместе с остальными ребятами. Как тебе такое?

Джун смотрит на меня своими большими заплаканными глазами, как будто ждет моего одобрения. Моего заверения. Она пролепетала:

– Я буду хвабвой, как ты.

У меня замирает сердце. Я воодушевленно киваю.

Гордо.

– Тепевь я танцую. – Джун снова крепко обнимает меня и целует в щеку, прежде чем отстраниться.

Поднявшись на ноги, я наблюдаю, как она берет за руку свою преподавательницу и, пританцовывая, уносится прочь с высоко поднятой головой. Я машу рукой ей вслед.

– Я горжусь тобой, Джунбаг.

Джун еще раз кричит через плечо:

– Буду хвабвой!

Затем она заворачивает за угол, и ее радужное платье-леденец исчезает из виду.

Крепкая рука сжимает мне плечо, я поднимаю голову и вижу мистера Бейли.

Он смотрит на меня с нежностью своими карими глазами. Они напоминают мне горячее какао.

– Ты замечательный молодой человек, Брант.

Замечательный.

Опять это слово. Я не чувствую себя замечательным: все, что я чувствовал, – это грусть, потому что Джун было грустно, и я хотел это исправить. Я хотел, чтобы она была счастлива.

Я все еще перевариваю его слова, как вдруг боковым зрением ловлю вспышку лазурного и изумрудного.