Тайна Проклятого озера

О таком не говорили вслух, не упоминали на людях, но общественное неодобрение уже двадцать пять лет, с самого рождения первенца, грозовым облаком висело над Гатри-Эвансами. Мать Амира что-то знала о Твари, имела возможность творить настоящую мощную Магию, но вряд ли сейчас кто-то был способен различить правду и вымысел в словах женщины, год за годом медленно лишающейся рассудка.

– О Боги, мне так жаль, – чуть слышно прошептала Аттина, то ли извиняясь за то, что Амир стал свидетелем неприглядной сцены, то ли сочувствуя ему самому.

Вместо ответа младший Гатри-Эванс молча прижал ее груди, словно бы без сил привалившись спиной к стене коридора. Аттина обняла его в ответ и, повинуясь странному порыву, приподнялась на цыпочки. Она целилась в щеку, но Амир в последнее мгновение повернул голову, и робкий поцелуй пришелся в губы.

Где-то совсем рядом чета Вейсмонт бурно обсуждала Магию и сантехнику, даже не догадываясь, что за стеной, в нише между шкафом и пузатой вазой их дочь отчаянно целуется с сыном Ванессы Гатри-Эванс, словно выплескивая горечь последних недель.

Глава 5. Магия слова

Его звали Томас Элиот. Наследник фамилии, гордость и опора семьи. Он все чаще проводил с нами время.

С искренним удивлением я наблюдала за трогательной привязанностью высокомерной принцессы и ее вспыльчивого младшего брата.

Подобная теплота была огромной редкостью в знатных семьях. Любимым развлечением скучающих аристократов были измены и злословие, порожденные искренней ненавистью друг к другу.

Но будущий хозяин Замка был не таким. Настоящий принц, галантный со мной, внимательный к сестре. Он сдержанно шутил, цитировал философов, любил поэзию. С ним не случалось удручающих в своей бессмысленности бесед о ценности сервиза.

И недели не прошло, как я поняла: случилось страшное.

Я влюбилась. Безнадежно, отчаянно, как наивная провинциалка, к которым прежде относилась с таким презрением.

Я понимала, что красива, и умела этим пользоваться. Иногда я проводила время с мужчинами по любви, реже, просто чтобы не умереть с голоду в огромном лондонском доме, облаченной в платье сто?ящее как месячное жалование десяти гувернанток.

Я могла бы пойти в услужение, но репутация моего отца, баронета Кальхома, была широко известна в обществе, и двери в любой приличный дом были для меня закрыты.