Пластуны. Золото Плевны. Золото Сербии

Я промерз так, что не помогла и бочка этого пойла. Седла пока погрузили в арбу. Закопаем, продадим позже. Это тоже для крестьян. Они станут самыми богатыми в своем селе. Сегодня нужно похоронить этих кавалеристов вместо нас. Это тоже поняли. Один из троицы забрался верхом и погнал лошадей. Перед тем как тронуться, предложил спасителям окропить обочину желтеньким. Для поверхностного следопыта хорошая причина для остановки.

Чтоб согреться, я побежал. Выписывал восьмерки, пока пар не стал валить, как от лошади на марше.

Болгары пели, как понял, про парня удалого, которому горы по колено и море не преграда.

– Вода есть?

Сам напился и внутрь залез, Суздалева отпаивать. Хорош. Хватит прохлаждаться, пора в сознание приходить. За жизнь бороться нужно.

Губы поручика обметало белым. Плеснул водой в лицо, дал напиться. Он был еще не в этом мире, но пил жадно, проливая на грудь.

– Ваня. Вань.

Пока возился с Иваном, понял, что болгары спорят, у кого сегодня ночевать будем, каждый настаивал, что у него.

Тут взгляд поручика стал почти нормальным, удивленно глянул на новые тела. За волосы приподнял турка с застывшим выражением удивления.

– Где черкес горбоносый?

– Сменял, Ваня, – привычно пошутил я.

– Ты тоже черт? – спросил офицер-артиллерист, нащупывая шашку под соломой. – Я тебя не боюсь.

– Зря, – сказал я и насупился, потом улыбнулся, не сдерживаясь.

Молодец все-таки православный. Самого чертяку не боится!

Забрал у болгар бурдюк, отпил глоток и подставил горло самодельной фляги к графским губам.

– Хлебни. Да не жалей. Приходь в себя. Сдается мне, что у тебя грезы.

6.2

Вынырнув из омута страшных видений, узнал своего спасителя.

– Перекрестись, развей сомнения, казак, – попросил я. Пластун посмотрел на меня вопросительно.

– Перекрестись, – чуть не плача, простонал я. Не мог я понять, в каком мире нахожусь. Где правда, а где вымысел. Только крест и спасет, если дьявол принял обличье Николай Ивановича.

Микола обмахнулся крестом, видя все еще мои недоверчивые глаза, достал нательный крест и еще раз обстоятельно перекрестился, целуя святой образ на распятии. Я все еще не верил. Где-то скрывалась тайна, прикрыл глаза, смахивая ресницами слезу, то ли от боли появившуюся, то ли от страха.

– Где я? – прошептал я. Казак не ответил, возился с торбой.

– Где я?! – спросил громче.

– Выпей, Иван Матвеевич. Держи! Да вот она! Не трясись. В руку сам вложу.