Выстрел на Большой Морской

– Так что, ваше высокоблагородие, смотря об чём будете спрашивать, – не без апломба ответил арестант.

– Приятель твой Самотейкин попал в переплёт. Дело очень нехорошее, политическое. Сам государь держит его на карандаше, так что деваться нам некуда, нужно его сыскать. Не получится его не сыскать, понимаешь? Шкуру спустят и с тебя, и с меня. Мне моей шкуры жалко. Твоей – нет. Решай сам.

– Так чего решать-то?

– Говорю тебе, дураку: надо нам Мишку Самотейкина найти. И офицера его, Дубягу, тоже. Поможешь – послабление получишь; не поможещь – не взыщи.

В порошок сотру и в ретирадное высыплю… Говори, где его искать? Адреса, приятели, родня, полюбовницы – всё годится. Ну?

– Так что, ваше высокоблагородие, на то, конечно, воля ваша. Чтобы над беззащитным арестантом измываться, варварство производить. А только я ничего не знаю. Полтора года, как сижу; может, его уж и в живых-то нет?

– Где встречал его в последний раз? Есть у него квартира?

– Не помню, не знаю.

– А вот сейчас взбондируют тебе спину, и по другому запоёшь! – гаркнул ирландец.

 – Говори, пока юшку не пустил. Ну?

– Воля ваша, господин следователь, а не знаю, что сказать.

– Так… Нашего Мину не проймёшь и в три дубины. Привести палачей! – скомандовал коллежский советник с хорошо разыгранным бешенством.

Немедленно распахнулись двери и вошли двое рослых усатых мужчин угрюмого вида, одетых в одинаковые кожаные фартуки. Молча без интереса поглядели на арестанта, перевели взоры на начальство.

– Подать ему ума в задние ворота! – приказал Оконор.

Пашку тут же вывели, и вскоре из-за двери послышались глухие удары и стоны.

– Может, чайку пока, Алексей Николаич? – буднично спросил ирландец. – Я этот народ изучил; с полчаса всяко провозятся.

Лыков молча помотал головой. Крики истязуемого за стеной человека не способствовали его аппетиту.

– Не понимаю, что у них за манера такая! – раздражённо бросил Оконор. – Знает, подлая душа, что всё одно расскажет, так нет – изволит сначала помучаться! Как будто мне это нравится!

Крики и стоны делались всё громче.

Лыков с тоской смотрел на медленно ползущую стрелку часов. Поганое у него бывает ремесло! Наконец, спустя томительные сорок минут за стенкой стихло, и в дверь просунулась ретивая физиономия одного из палачей.

– Готов сознаться, ваше высокоблогородие, – доложил он. – Прикажете заводить?

– Заводи.

Бледный, как смерть, весь в багровых рубцах, вошёл Пашка-Канонир и стал посреди кабинета, глядя в пол.