Между Амуром и Невой

Лобов оказался мужчиной лет пятидесяти пяти; крепкий, весь какой-то особенный, неспешный и очень уверенный. Даже не уверенный… от него словно исходили какие-то волны всеподчиняющей воли. Строгий взгляд из-под седых бровей, седая же борода, тертое лицо много повидавшего на своем веку человека, но самое заметное – это привычная властность. Естественная, ненапускная, осознающая свое право повелевать другими как нечто само собой разумеющееся. В каком-то из романов Достоевского Алексей помнил описание дезертира Орлова, так же естественно подчиняющего себе окружающих – «иванов», гордых кавказцев, тюремное начальство.

Чувство превосходства над всеми без исключения… Лобов был, судя по всему, из этой же породы.

Между тем, все расселись полукругом, только Алексей остался стоять посреди комнаты, без стеснения разглядывая «короля» преступного Санкт-Петербурга. Без наглости, но и без стеснения – он решил именно такую манеру выбрать для общения со столь опасным собеседником. Тот же разглядывал Лыкова без особого интереса, даже и не разглядывал, а просто осмотрел мельком и обратился к Челубею:

– Ну?

– Спокойный, выдержанный, неглупый.

Весьма уверен в себе. И очень сильный. Очень.

– Насколько?

– С Пересветом он не без труда, но объяснился. В свою пользу.

– Да ты что! – искренне поразился Лобов, и впервые всерьез взглянул на Алексея. – Такого ж не было никогда, а, Ванька?

Пересвет ухмыльнулся, осторожно потрогал челюсть, сказал, по-волжски окая:

– Да как быдто бы не совсем объяснился… не упал я таки…

– Понятно, – констатировал Лобов, и в упор посмотрел на Алексея, как будто углями прожег.

 – Ну, сказывай, что ты за человек? Чего хочешь? Во сколь себя ценишь? Говорят, ты нам условия выставляешь при найме: это стану, а то не буду…

– Правильно говорят, – спокойно отвечал Лыков. – Хочу я службы, что мне по силам и по нраву, и ценю себя за такую службу в 500 рублей помесячно («Эка загнул, наглец! – ахнул из угла Елтистов, – стоко и министры не получают!»). Готов за таковые деньги работать тяжелую работу, с риском для жизни и здоровья, к чему мне не привыкать.

Любую, какую укажете, кроме одного: я мирное население не трогаю.

– А мента[46 - Слово «мент» заимствовано из польского арго, в котором обозначало солдата; в русском уголовном жаргоне первоначально означало тюремного надзирателя, к 1880-м годам – еще и полицейского.] прикажу тронуть – как тогда?

– С дороги отодвину, бока намну, научу тихую жизнь любить, но убивать не стану.