Татьяна

Михаил скептически улыбнулся.

Пара холёных лошадей легко катила бричку. Экипаж мягко, усыпляюще покачивался на рессорах и кучер на козлах подрёмывал, иногда встряхиваясь и украдкой оглядываясь через плечо на барина. Но тот ничего не замечал, поскольку вскоре и сам задремал.

Слева солнце поднималось всё выше. Михаил проснулся от душного жара, излучаемого кожаным верхом брички. Он спешно откинул его и с наслаждением обратил лицо к ветерку, несущему с ближних лугов запах травы, ещё не просохшей от ночной росы. Иногда дорога пересекала поля пшеницы или жита и тогда склонённые под собственной тяжестью колосья касались колёс экипажа.

На жнивье дремали суслоны с нахлобученными на них снопами, похожие издали на дородных деревенских баб. Но в основном дорога вилась среди лесов и, казалось, деревья по сторонам дороги прислушиваются к звукам, доносящимся от брички. Они зачастую подступали так близко к экипажу, что ветками касались его.

Возница обернулся.

– Барин, – сказал он, – места здесь, похоже, самые разбойные.

Хорошо бы пистолеты держать наготове.

– Бог милует, – спокойно отозвался поручик.

В лесной глуши едва удалось разминуться со встречной почтовой каретой.

От этих дебрей, от упругого воздуха родных полей на душе у Михаила стало так хорошо, так спокойно и благостно, что ему захотелось чего-то эмоционально возвышенного, и он обратился к кучеру:

– Григорий!

– Чего, барин? – спросил тот, обернувшись.

– Спой что-нибудь. Будь любезен.

– А чего спеть-то?

– Что-нибудь широкое, как долина, по которой мы едем.

Григорий взглядом окинул окрестности, задержал взор на синеющем вдали слева от дороги окском плёсе, заломил шапку на затылок и затянул:

Уж как пал туман на синё море,

А злодейка-тоска в ретиво сердце;

Не сходить туману с синя моря.

Уж не выйти кручине из сердца вон.

Не звезда блестит далече в чистом поле.

Курится огонёчек малешенек:

У огонёчка разостлан шелковый ковёр,

На коврике лежит удал добрый молодец,

Прижимает белым платом рану смертную,

Унимает молодецкую кровь горячую…

Голос певца к концу песни поднялся до трагических высот и вдруг дрогнул.

Замолчав, Григорий склонил голову и вытер рукавом глаза.

– Ты, кажется, прослезился, Григорий? – участливо спросил поручик.

– Извиняй, барин, – отвечал кучер, – уж больно жалостливая песня. Не могу удержаться. Как начну играть её, обязательно слеза прошибёт.

К вечеру добрались до деревни Фоминская, и заночевали на постоялом дворе.