Клоповский фонарь. Эпопея в полифоническом ключе конспективно

– Я сейчас хочу! – напирает ободренный словом «бесплатно» Иван Иванович, бывший милиционер, а потом за правду-матку выгнанный председателем кооператива «Агент» с должности агента по борьбе с нарождающейся в Клопове проституцией и давно процветающим Серегиным рэкетирством привокзальных старушек, торгующих на радость пассажирам проходящих поездов горячей картошкой с лучком и укропчиком, похмельным малосольным огурчиком, грибками-ягодками; агентом по ловле сбежавших из дома котов в период весеннего кошачьего беспутства; агента… В общем, выгнанный с должности агента по всякой перестроечной всячине, ободренный словом «бесплатно», напирает; а Василий Григорьевич, переспросив: «Значит, Вань, сейчас хочешь?» – бьет в самый корень его интереса:

– А зачем? Частный сыск запрещен.

– Это почему же?

– Таланту в тебе такого нет.

– А поспорим?

– На ящик водки!

– А давай!!!

Они протягивают друг другу правые руки, как бы здороваясь.

– А кто же нас разнимет? – спохватывается сторож, и Иван Иванович сообразительно и глумливо подсказывает:

– Инопланетянин.

– А что ж, пусть разнимет.

Идут в морг.

В морге холодно и пусто.

– А где же инопланетянин, Василий Григорьевич?

– Он у меня, Вань, по первому мертвецкому разряду – в холодильнике. – И вдруг истошно орет: – Отбой! Его следствие сургучной печатью запломбировало.

– Не боись, Григорич, печать не трону.

– Ну да, ну да, ты же у нас главный франкмасон.

Подходят к холодильнику, Иван Иванович осматривает печать, говорит:

– Плевое дело. Дилетант ставил.

– Ишь ты, дилетант. Ее сам из Москвы засургучивал, а ты – плевое дело. Я даже его спросил: как там Гдлян? А он насупился сурово, по-прокурорски: разберемся!.. Ну, открывай, что ли, профессионал частного сыска!

Глава девятая

Иван Иванович распахивает холодильник.

Глава десятая

Он пуст.

Глава одиннадцатая

…

Глава двенадцатая

Серега проснулся среди ночи и стал сочинять стихи.

Вот что у него получилось сразу.

Серый дождик воробьиный

стекла серые сечет.

Про березку и рябину

детский хор поет.

А потом он ворочался-ворочался, подходил даже к окну и смотрел на звезды; курил, но путного стиха все равно в голову больше не лезло.